За водой вернулись мы.

Я привёл первую горсть на третий месяц после того, как ушёл каток, — привёл по той же сети, что уводила, только теперь ток шёл обратно, на клин, в запечатанные норы. Мы пришли тихо, ночью, и первое, что я сделал, придя, — спустился проверить, что осталось внизу. Верхние ярусы каток завалил — их и не жалко было, мелкие, обречённые. Но четвёртый, глубокий, тот, что мы рыли уступами и коленами против грома с неба, тот, в котором мы пережили B-52, — четвёртый стоял. Своды держали. Воздушные карманы дышали через дальние продухи, выведенные под куст и под воду. Земля сберегла нашу глубину, как обещал Шау, — отдала верх и сохранила низ. Нам было откуда начать.

* * *

За первой горстью потекли остальные — то самое семя, что я снял с клина перед бурей и развёл по ста дальним амбарам.

Оно вернулось не таким, каким уходило. Оно вернулось обросшим. Каждый мой выученный, уведённый в дальнюю зону, привёл за этот год своих выученных, а те — своих, и на клин теперь возвращалось не то, что я уводил, а втрое, впятеро против того. Возвращались люди, которых я не знал в лицо, которые знали моё ремесло, не зная меня, для которых призрак Кути был уже не человеком, а наукой, которой их учил учитель, которого учил учитель. Я уводил с клина школу в одних руках. На клин возвращалась школа в сотне рук, и руки эти первым делом взялись за лопаты — рыть заново, глубже прежнего, потому что теперь все знали, зачем глубже.

Я ходил среди этой работы и считал — по привычке, — и счёт выходил такой, какого не было до катка. Их каток, прокатившись по клину, не убавил нас. Он нас удобрил. Он выскоблил землю — и согнал с неё в дальние зоны тех, кто там выучился и размножился; он увёз деревни — и наделал в лагерях за проволокой столько злости и столько сирот, готовых учиться, что Май едва успевала вязать новые нити; он объявил гнездо вырезанным — и тем сам же позвал на пустое, без хозяина сверху, место всех, кто хотел рыть и драться. Заноза не валит зверя. Но и зверь, как выяснилось, не валит землю — он только перепахивает её под новый посев, гуще прежнего.

* * *

К месту, где остался Шау, я сходил один.

Горло, которое он держал и в котором лёг, я завалил сам перед уходом, и каток прошёл поверху, не добравшись до старика, — земля сберегла его, как сберегла нашу глубину. Я не стал откапывать. Откапывать было незачем и не по нему: он сам сказал, что останется в своей земле, и земля приняла его слово. Я только постоял над тем местом — теперь зелёным, заросшим молодой травой и злым новым бамбуком, — и оставил ему то, что оставляют такому: ничего, кроме памяти и продолженной работы. Над ним рыли заново. Лучшего камня землекопу трёх войн не поставишь, чем звук лопаты над головой.