Я достал казну — впервые с тех пор, как спрятал её в тайник у воздушного кармана перед последним боем, — и развязал тряпицу, и перебрал по одной, как перебирал всегда, и каждой вещи отвечало лицо. Гнутая гильза Кху. Пуговица тётушки Хоа. Прядь Зунга. Речной камешек Дыка. Повязка Куана — мой живой грех. Латунь Тёрнера — мой открытый счёт. И теперь щепоть красной глины с беспалой ладони Шау, и тех троих, что убил гром, и тех двоих, чьи имена Май положила мне в память в ночь дуэли, и всех прочих, кому я не вёл числа вслух. Казна стала тяжелее на целый год войны. Я носил её и не сгибался — научился у старика, что лежал теперь подо мной в земле и сам был старше своей казны на целую войну.

Земля дышала вокруг меня — зелёная, мокрая, живая, объявленная мёртвой и не знающая об этом. Над ней, за рекой, всё так же светился их город, целый, гудящий, уверенный в своей победе. А под ней, в глубине, что сберёг четвёртый ярус, снова стучали лопаты, и снова у куска проволоки кто-то учил кого-то резать одну нить у самого кола, где провисает. Школа открылась снова — там же, где её закрыли катком, и шире, чем была. Я стоял над могилой старика и слушал этот стук, и это было лучшее, что я слышал за два своих века.

* * *

Первая капля нашего тока потекла обратно на клин раньше, чем я считал, — народ той земли рвался домой сильнее, чем подсказывал расчёт, и я понял, что недооценил то, чего нельзя сосчитать: тоску по своей земле.

Я вёл первую горсть сам, и первое, что мы сделали, придя, — пошли к могилам. Не к норам сперва, к могилам. Туда, где под выскобленной, ровной, чужой на вид землёй лежали наши — Кхоа, остановивший бульдозер; те, кто лёг, заслоняя уход; и глубже, в запечатанном горле, Шау. Я разложил по тем местам щепоти земли, что взял с могил перед уходом, вернул каждую туда, откуда брал, — мёртвые вернулись в свою землю вместе с живыми, потому что я не дал и памяти о них уйти под каток. Над Шау я постоял дольше всего. Откапывать не стал — он сам велел остаться в своей земле, и земля его сберегла от отвала, как сберегла нашу глубину. Я только сказал ему, тихо, то, что обещал на дамбе: наши вернулись, старик. Я увидел за тебя. Земля взяла своё обратно. И, говоря это, я понял, что говорю не мёртвому — себе, потому что Шау был во мне, в каждом своде, что держался по его науке, и слышал меня изнутри лучше, чем услышал бы из земли.

Норы наши каток завалил сверху, но не достал низа: четвёртый ярус стоял, и пятый, рытый против плывуна, стоял, и воздушные карманы дышали через дальние продухи. Земля отдала верх и сохранила глубину, как обещал Шау. Нам было откуда начать. И мы начали — взялись за лопаты, и первый удар лопаты в ту землю был мне слаще иной победы, потому что это был звук возвращения, звук жизни, втыкающейся обратно в землю, которую объявили мёртвой. Над нами, за рекой, всё так же светилась база, целая, уверенная в своей победе. А под выскобленной плешью снова стучали лопаты, и снова у куска проволоки кто-то учил кого-то резать одну нить у самого кола.