Я говорил спокойно, по-командирски, и никто не услышал в моём голосе того, что сидело под ним. А под ним сидело знание, от которого мутило: я сам это сделал возможным. Пока ремесло жило в одной паре рук, в моих, его нельзя было предать — меня нельзя купить листовкой, я не выйду с поднятыми руками, мне некуда выходить. Но я размножил себя на сотню рук, и среди этой сотни рано или поздно найдётся одна, что поднимется. Цена школы была не только в Кыонге, подорвавшемся на чужом заряде, и не только в Лапе, заплатившем за выровненный счёт. Цена школы была в том, что однажды она научит врага мне самому.

* * *

Раз они полезли умно — я ответил умнее, и в этом ответе была вся наука той подземной войны, что не криком берётся, а холодным расчётом на чужой расчёт.

Против их новой повадки — гасить свет и ползти на слух — я завёл тишину, которая обманывает слух. Мы оставляли в ложном ходу капать воду — мерно, как капает в любом сыром лазе, — и под этот привычный звук уводили их мимо живого хода в тупик; слух их, настроенный на тишину, шёл на эту каплю и пропускал то, что должен был услышать. Против их прута, которым они щупали свод и пол, мы стали ставить два пола: верхний, фальшивый, из тонкой глины на хворосте, под который прут проходил, не чуя, и под верхним — провал; и тот, кто, обманувшись прутом, ступал на фальшивый пол, уходил вниз, на колья. Против их бечевы, что они тянули за собой, чтоб не заблудиться и чтоб по ней прошли следующие, мы научились находить её в темноте и резать, или, того лучше, перевязывать к ложному ходу, чтоб следующие шли по ней не туда.

А против дыма и жгучего, которым они травили наши колена, у нас были водяные затворы — колено, опущенное ниже уровня, всегда полное воды, в котором газ захлёбывался и не шёл дальше, — и были встречные продухи, которыми мы пускали их же дым обратно, им в лицо, по ходу, о котором они не знали. Мы и сами не брезговали жгучим: толчёный сухой перец в дым, пущенный навстречу, выгонял их из лаза вернее пули, выкашливая и выслепляя, и в этом не было чести, но в нашем деле чести вообще было мало, а живых своих — много, и за живых я платил их слезами охотно.

Я учил всему этому школу и повторял одно: умную крысу не переупрямишь, умную крысу переумишь. Кто полезет с ней меряться, кто храбрее в темноте, — ляжет; кто будет холоден и поставит на её ум ловушку для ума, тот возьмёт верх. Это была война не отваги, а расчёта, и в ней мои тихие, отобранные за холод, а не за пыл, брали верх над их храбрыми чаще, чем храбрые над тихими. Отвага в темноте — короткий капитал; расчёт — долгий. Я ставил на долгий, и он окупался, покуда против меня лезли храбрые. А потом полез Хорёк, у которого расчёта было не меньше моего, и долгий капитал перестал давать верный процент, и началась та история, о которой я уже сказал, — про ровню в темноте, которого не переумишь, потому что он умён, как ты.