* * *

Наверху, разобрав тот бой по косточкам, как я разбирал всякий, я понял главное и невесёлое.

Он перестал гонять их в зону, чтобы убивать нас. Он гонял их, чтобы учить. Каждая группа, которую я встречал и бил, была не охотой — была уроком, и уроком не только для тех, кого я выпускал рассказать, а уроком для него самого: он смотрел чужими глазами, как смотрел я, он считал моими потерями и своими, он выводил из каждой стычки правило и вписывал его в свою книгу, и в следующий раз присылал группу, наученную на крови предыдущей. Он делал ровно то, что делал я. Он строил школу против моей школы. И у его школы было то, чего не было у моей: бездонный склад учеников за рекой и бездонный склад железа, чтобы тратить и тех и другое без счёта.

Я сказал об этом на коротком совете — Шау, Баю, Таму. Шау пожевал и сказал, что под землёй чужой всё равно чужой, как ни учи, и что земля своих знает; в этом была стариковская правда, но не вся. Бай предложил топить лазы водой и сыпать в дым жгучий перец, как делали против французов, и в этом была дельная злость, и мы потом так и делали. А Там — книжник, что читал войну в брошюрах прежде, чем увидел вживую, — сказал то, что у меня самого вертелось на языке и чего я не хотел произносить первым.

— Если он учит своих читать нас, — проговорил Там, — то рано или поздно ему понадобится тот, кто читает нас изнутри. Не пленный — пленный молчит или врёт. Свой. Перешедший. — Он помолчал и добавил тихо, глядя в коптилку: — У режима для этого есть программа. «Открытые ладони». Они зовут наших выйти из джунглей с поднятыми руками — и обещают не казнить, а кормить. И тех, кто выходит, ставят водить карателей по нашим тропам. Я читал листовки. Их теперь сбрасывают с неба пачками.

Я знал про эти листовки. Я видел, как они сыплются с самолёта в ясный день, белые, медленные, как палый цвет, и ложатся на рисовую воду, и как их прибивает к меже, и как осторожный человек обходит их, будто заразу, а неосторожный поднимает и прячет за пазуху, и потом не спит. «Выходи. Тебя накормят. Тебя простят». Я понимал силу этой бумаги лучше, чем кто-либо в зоне, потому что знал то, чего они не знали: эта война будет длинной, и голодной, и страшной, и не каждый выдержит её до конца, и сломается не обязательно слабый — иногда как раз сильный, тот, кто слишком много видел.

— Понадобится, — сказал я Таму. — И он его получит. Рано или поздно кто-то из выученных мной выйдет с поднятыми руками и поведёт их туда, где я учил. Готовьтесь к этому уже сейчас. Никто не должен знать больше, чем нужно ему для его дела. Май плетёт нить так, чтобы порванная в одном месте не выдала всего. С этого дня — только так.