Он вернул её мне. Не обронил, не потерял — послал. Снарядил мальчишку, который наверняка не дошёл бы живым и сам это знал, и вложил ему в карман мою же горькую монету, чтобы я нашёл её на остывающем теле и понял без единого слова: счёт открыт, старик. Ты думал, что отпустил меня. Ты меня не отпускал. Я понял. Я всегда понимал его быстрее, чем хотел.

— Опять твоя железка, — сказал Бай, заглянув мне через плечо; он один знал, что это за вещь, и в голосе у него не было привычной щербатой ухмылки. — Я б её в реку кинул. Дурная она.

— Дурная, — согласился я и спрятал латунь под блузу, на старое место, где она холодила грудь восемь месяцев и где теперь снова легла как влитая. — Потому и держу. Чтоб не забывать, что он за рекой и что он не дурак.

В то утро у меня сидели семеро новых — из дальнего, заречного хутора, приведённые тем самым Хунгом, что был у меня в первой четвёрке и стал теперь моей правой рукой по сбору. Я начал, как начинал всегда, с проволоки. Не с подвига — с проволоки. Развернул перед ними кусок их же колючки, добытый ночью у капонира, и показал, как режут одну нить у самого кола, где она провисает и где обрез не звенит на всю округу. Потом — как лежат, чтобы первая очередь прошла поверху. Потом — как уходят, когда сзади всё горит и хочется встать и бежать, а вставать и бежать нельзя.

— Чудес не ждите, — сказал я им то же, что говорил всем. — Героев мне не надо. Герой воюет один день, его в первый же выход и закопают. Мне нужен живой, который сделает дело и вернётся сделать его снова. И снова. Война длинная. Длиннее, чем вы думаете.

Я знал, насколько она длинная, — вернее, знал когда-то. Это знание во мне таяло, как тает на жаре зарубка на сыром дереве: ещё месяц назад я мог бы назвать год, когда всё кончится, и тех, кто войдёт в этот город последним, и под каким флагом. Теперь между мной и тем знанием будто наплыло мутное стекло. Я ещё помнил, что знал, — но самого знания на ощупь уже не было. Я не стал тянуть за этот оборванный конец при семерых чужих мальчишках. Незачем. Длинная так длинная. Им хватит и того, что длиннее их жизни.

Шау сидел у стены и слушал, как я учу, и время от времени вставлял своё — про землю, про то, как держать свод, чтобы он не сел ученику на голову на первом же лазе; его науку я в школу взял отдельной наукой, и старая французская гордость землекопа цвела на этом, как сухой корень, дорвавшийся до воды. Май в то утро была в дальней зоне — она теперь была там чаще, чем здесь: нити, которые она вязала по всему краю, требовали её живой и подвижной, и я отпускал её, и каждый раз смотрел вслед дольше, чем следует командиру. Там сидел над бумагой в углу и писал в округ свой отчёт о школе — тот самый человек, что полгода писал в округ доносы на меня, а теперь писал представления.