Я обвёл взглядом семерых новых, вбивая в память лица, как вбивал всегда: этому жить, этому лечь, а кому именно — ещё не знал и хотел знать имена наперёд. Под блузой холодила грудь чужая латунь. За рекой, в светящемся городе, сидел человек, который вернул мне её нарочно, чтобы я не спал спокойно. Я и не спал. Школа работала в три смены, как и его завод. Мы оба сеяли. И ни один из нас уже не мог остановить того, что взошло.

* * *

В ту пору Шау был ещё жив, и по ночам, когда школа засыпала, мы с ним сиживали на дамбе лицом к базе, и старик глядел на её огни своими спрятанными в морщинах глазами и думал вслух — редко, скупо, но всегда по делу.

— Ты считаешь их, — сказал он мне однажды, кивнув беспалой рукой на светящийся за рекой город. — Вышки, бочки, машины. А я считаю годы. Я этот клочок земли держу с сорок шестого. Французы тут стояли, как эти. Тоже светились. Тоже думали — навсегда. — Он пожевал, сплюнул красным в темноту. — Где французы? А земля где была, там и есть. И я на ней.

Я слушал его и думал, что старик говорит то самое, что я знал когда-то наперёд, а теперь забывал, — только он знал это не из будущего, а из прошлого, из своих трёх войн, и оттого знание его было крепче моего, потому что моё утекало, а его прирастало с каждым прожитым годом. Я спросил его, верит ли он, что и этих переживёт. Он не ответил сразу — он вообще отвечал не сразу, взвешивал, — а потом сказал, что сам, может, и не переживёт, стар уже, но земля переживёт, и школа моя переживёт, если я не дурак и учу не одного героя, а сотню тихих.

— Ты правильно делаешь, что раздаёшь, — сказал он, и это была высшая похвала, какую я от него слышал. — Я по молодости всё в кулаке держал. Думал — сила в кулаке. А кулак разжали французы — одним ударом, и всё высыпалось. — Он показал мне беспалую ладонь, культи двух пальцев, белевшие в темноте. — Вот тут и высыпалось. С тех пор держу в горсти, а не в кулаке. Горсть рассыплешь — зёрна в землю лягут. Кулак разожмут — пустая ладонь.

Я запомнил это — про кулак и горсть — и вставил потом в свою науку, не назвав, чьё. Старик не обиделся бы: он сам всё, что знал, брал у тех, кто рыл до него, и отдавал тем, кто будет рыть после, не метя своим именем, как не метит своим именем вода, что точит камень. В этом мы были одной породы — он, землекоп трёх войн, и я, пришедший чужими глазами из времени, которого ещё нет. Оба мы знали, что нас выкопают, и оба клали себя так, чтобы после нас осталось не имя, а ремесло.

Огни базы горели за рекой ровно, сыто, бессонно. Шау досидел со мной до того часа, когда они начали меркнуть в светлеющем небе, и поднялся, кряхтя, и сказал на прощанье то, что я после, когда его не стало, поминал чаще всего: «Учи их, мальчик, будто завтра тебя не будет. Тогда и послезавтра кто-то будет вместо тебя». Он ушёл вниз, в землю, которую рыл двадцать лет, а я остался на дамбе считать гаснущие огни и думать, что старик, сам того не зная, дал мне в ту ночь лучший устав для моей школы, какого я не вычитал бы ни в одной из своих двух памятей.