* * *

Я стал считать его, как считал Тёрнера, — отдельной строкой.

Из того, что несла сеть, и из того, что я видел сам, сложился его облик прежде лица. Хорёк ходил в нору не за тем, за чем ходили прочие. Прочих гнали убивать и разрушать; этого пускали смотреть и учиться. Он был для Тёрнера тем, чем для меня были мои лучшие выученные, посланные не геройствовать, а вернуться и рассказать. Он лазил по нашей земле, читал её, запоминал, как мы строим, где ставим ловушки, как водим затворы, — и уносил это за реку, и там, я знал, садился рядом с Тёрнером над чертежом, как садилась рядом со мной над донесениями Май, и они вдвоём разбирали мою землю по косточкам, как я разбирал их базу. У Тёрнера была голова и был Хорёк — глаза и руки в норе. У меня была голова и были мои выученные. Две школы смотрели друг на друга в темноте чужими, заёмными глазами, и глаза эти были остры с обеих сторон.

Дважды ещё мы с ним расходились в земле, не сойдясь, — чуя друг друга, обходя, не давая другому верного броска. В этом была странная, нечеловеческая почти близость: во всей этой войне не было людей, что знали бы мою землю и моё ремесло так, как знал её и его враг Хорёк, кроме разве самого Тёрнера, который в нору больше не лез. Я ненавидел то, что он делал, — он уносил за реку нашу смерть, по его наводкам гибли мои, — и в то же время не мог не признать в нём ровню, а ровню в этом ремесле я уважал помимо воли, потому что ремесло наше было такое, что халтурщик в нём не доживал до того, чтоб стать ровней. Я знал, что когда-нибудь мы с ним сойдёмся всерьёз, на длину ножа, и один из нас останется в земле. Я не торопил этот день. И, как выяснилось потом, напрасно не торопил, — но об этом будет в свой черёд, под катком, в мёртвой земле.

* * *

Своим я про Хорька сказал коротко и без прикрас, потому что в этом ремесле прикрасы убивают вернее правды.

— Появилась у них крыса, — сказал я на учебном разборе, — какой прежде не было. Малая, тихая, в земле как дома. Эту на дыхании не возьмёте и на запах не почуете прежде, чем она вас. Эта сама вас слушает. — Я обвёл их взглядом, вбивая в память лица. — С такой не геройствуют. С такой делают одно: не дают ей верного хода. Чует ловушку — ставь две, одну на виду, чтоб нашла, другую под первой, чтоб взяла её, обрадовавшись, что нашла первую. Думаешь, ты её перехитрил, — значит, это она тебя выманивает. Кто полезет с ней меряться удалью в темноте — того хоронить будем. Кто будет с ней терпелив и зол вполсилы — того, может, и нет.

Тоан слушал это, как слушал всё, — ровно, впитывая, и в глазах у него стояло то, что я уже умел читать: «дай мне эту крысу, командир, я с ней слажу». Я не дал. Тоан был быстр и зол, и в нём не было того холода вполсилы, что один и спасает в схватке с равным; пусти я его на Хорька тогда — он лёг бы, заплатив собой за мою торопливость, как заплатил Кыонг, как заплатил подручный в мастерской. Я нёс Тоана всё той же тревожной живой строкой и берёг его от Хорька пуще огня, не зная ещё, что берегу его для другого и что срок, которого я так боялся торопить, всё равно придёт раньше, чем я буду к нему готов. В нашей войне сроки назначал не я. Их назначала земля и тот, кто сидел за рекой со шрамом на подбородке и слал в мою тьму свою лучшую, тихую, не знающую страха крысу.