* * *

У нас с Хорьком завелось то, чего я не ждал и чему сам дивился, — нечто вроде безмолвного уговора двух мастеров, что бьются насмерть и при этом уважают руку друг друга больше, чем руку любого из тех, за кого бьются.

Это началось с малого. Раз я нашёл в нашем лазе, в тупике, куда он уходил от меня, его нож — оставленный нарочно, воткнутый в глину рукоятью вверх, на видном месте, так не теряют, так оставляют. Я взял его, повертел — хороший нож, лёгкий, по руке такому, как он, — и понял послание: он показывал, что был тут, что мог бы и не уйти, что оставляет мне свою сталь, как оставляют визитную карточку. В другой раз, на месте, где я его едва не взял, он положил камешек поверх моего же ложного следа — отметил, что разгадал ложный след, не дался. Это был разговор, который мы вели в темноте, не видя лиц, на языке знаков, понятном лишь нам двоим во всей войне: я тебя читаю — и я тебя читаю; ты хорош — и ты хорош; в следующий раз кто-то из нас ошибётся, и тогда конец, а пока — поклон.

Тоан, прознав про эти знаки, вскипел той своей ровной, оттого особенно опасной злостью. Он не понимал такого. Для него крыса была крыса, враг был враг, и всякая учтивость к врагу была ему как соль на ожог, что и так не сходил с его лица. Он просил, требовал почти, чтоб я отдал Хорька ему, — он-де не станет раскланиваться, он его в землю вгонит и знаков оставлять не будет. Я не отдал. Я сказал ему правду, которую он не принял: что Хорёк убьёт его прежде, чем он вгонит, потому что злость в темноте слепа, а Хорёк зряч; и что моя учтивость к врагу — не слабость, а холод, тот самый холод вполсилы, что один и держит в схватке с равным, а его, Тоана, горячая злость — верная дорога на тот свет. Тоан не поверил. Тоан считал, что я старею или мягчею. Я не разубеждал — таких разубеждает только земля, и я молил, чтоб разубедила не насмерть.

А правда была та, что во всей этой войне, где я был окружён своими — любимыми, ведомыми, оберегаемыми, — не было никого, кто понимал бы мою работу так, как понимал её враг Хорёк, кроме разве Тёрнера за рекой, которого я в лицо видел один раз при свете догоревшей спички. Своих я учил. Тёрнер был далеко. А Хорёк был тут, в моей темноте, ночь за ночью, и мы читали друг друга, и в этом чтении была близость, которой я стыдился и которой не мог отменить, потому что родство ремесла сильнее вражды знамён. Я знал, что убью его или он меня, и знал, что, убив, потеряю единственного во тьме, кто был мне вровень. Так оно и вышло, после, под катком, в мёртвой земле, — и, отпустив его тело в чёрную воду, я ощутил не торжество, а ту особую пустоту, что остаётся, когда из мира уходит тот единственный, кто видел тебя насквозь. Но это было после. А пока мы кланялись друг другу в темноте ножами и камешками, два мастера одной страшной работы по разные стороны одной глины.