* * *
После тех трёх суток я долго не мог отучить себя считать живых по привычке боя — оглядывался, кого нет, и натыкался памятью на тех, кого уже не оглянешь.
Бой под землёй тем и страшен, что в нём не видишь, как гибнут. Наверху ты видишь павшего, и память твоя кладёт его рядом с тем местом, где он лёг, и горе твоё имеет место и час. А под землёй человек просто перестаёт отзываться из своего колена — был стук, был голос, был выстрел из его бойницы, и вдруг нет, и ты не знаешь, в какой час его не стало, и тело его выносят потом, из другого хода, чужие руки, и приносят тебе, и ты узнаёшь о его смерти задним числом, как о чём-то, что случилось давно и без тебя. Я хоронил после тех суток тех, чьей гибели не видел, и оттого хоронил их дважды — раз, когда выносили тело, и другой раз, когда память моя, по привычке, искала их среди живых и не находила.
Тоан вышел из тех суток другим, и перемену эту я взял на ум с надеждой и с тревогой разом. Надежда была в том, что он выстоял, не сгорел, выковался, — я уже сказал об этом. А тревога была в том, что в нём после того боя прибавилось не страха, как прибавляется в большинстве после первой большой крови, а уверенности, той холодной уверенности бойца, что выжил там, где гибли, и решил, будто заговорён. Заговорённых нет. Есть везучие, и везение их кончается, обычно тогда, когда они поверили, что оно — заговор. Я видел в Тоане это начало веры в свой заговор и пытался выбить её, как выбивал страх, — но веру в свою неуязвимость выбить труднее страха, потому что страх человек стыдится, а неуязвимостью гордится, и гордость свою бережёт.
Бай, уже однорукий, после тех суток сказал мне у коптилки то, что я и без него знал, но что от него, потерявшего руку и не потерявшего головы, прозвучало весомее: «Ты их хорошо учишь, командир. Так хорошо, что они перестают бояться. А кто не боится, того и закапывают. Поучи-ка их и бояться немножко — для здоровья». Он сказал это, скалясь щербатым ртом, по своей привычке прятать дельное за шуткой, но дельное в этом было, и я взял его в науку: с того дня я стал учить не только не слушать страх, но и держать его при себе, ручным, не глуша вовсе, потому что глушёный страх не бережёт, а ручной — бережёт, он-то и шепчет в нужный миг: пригнись, обожди, не лезь. Бай, потеряв руку, выучился учить лучше, чем учил с двумя, — он на своей культе понял цену осторожности и эту цену передавал молодым убедительнее всех моих слов. Калеченый учитель и впрямь дороже целого героя; Шау был прав, и Бай это подтвердил собой.