— Тут ещё, — сказал Там и поводил пальцем ниже, и голос у него сел. — Тут про то, кто это всё свёл воедино. Их человек. Офицер. Который полгода доказывал начальству, что почерк один, а ему не верили. Его фамилия… — Там сощурился на латиницу. — Тёрнер.

Конечно, Тёрнер. Я и не сомневался. Пока их большие начальники видели разрозненные булавочные уколы и злились на укусы, один человек за рекой сидел над теми же картами, что и я над своими, и вычитывал из уколов руку, и складывал из руки школу, и из школы — меня. Он читал меня так же, как я читал его. Мы были двумя людьми на всю эту войну, что понимали, что на самом деле происходит под красной глиной, — и понимали это друг через друга.

* * *

Из той же сводки и из того, что добавила к ней сеть за следующие недели, сложилось ещё кое-что — и это было хуже всего.

Над Тёрнером поставили нового. Полковника — имени его я не запомнил, да оно и не важно, важна была порода. Из тех, кто меряет войну не почерком противника, а вычищенными квадратами на карте и докладом наверх к сроку. Тёрнер хотел вытравить призрака — терпеливо, под землёй, своими крысами, год за годом, как травят умного зверя умные охотники. Полковник хотел вычистить квадрат. Ему не было дела до призрака и до школы; ему был нужен доклад, что Железный треугольник зачищен, что красное на карте стало белым, и нужен он был к сроку. Я читал между строк их же бумаг, как они ссорятся, — Тёрнер и полковник, — и понимал, что ссорятся они о том же, о чём спорили бы и у нас: бить умно и долго или бить тупо и сразу. И что верх возьмёт полковник. Верх всегда берёт тот, у кого больше железа и короче срок.

Это значило, что большое, о котором меня предупредили люди округа, придёт скоро. Полковнику нужен был его белый квадрат, и он добудет его единственным способом, каким такие добывают белые квадраты: катком. А Тёрнер, оттёртый от своей терпеливой охоты, останется при ней всё равно — потому что для него я был не квадратом на карте, а счётом, как он для меня, и счёт этот он не закроет никаким докладом начальству.

* * *

А под конец тех недель сеть принесла то, чего я ждал и боялся с того дня, как Куана увезли за реку.

Связной с заречного угла видел его. Куана. Живого. Он шёл с их патрулём по тропе у стратегической деревни — не пленным, не под конвоем. В их обвисшей не по росту форме, с их повязкой на рукаве, какую носили хой чань, и шёл он впереди, головным, читая тропу теми самыми руками и теми самыми глазами, какими я учил его читать тропу для нас. Он выбрал открытые ладони. Его не сломали на допросе криком и болью — это я бы понял и почти простил. Его взяли тем, против чего я не дал ему лекарства: тарелкой риса, обещанием жизни и тихой, разумной мыслью, что свои уже похоронили и обратной дороги нет. Он поверил, что обратной дороги нет, — и оттого её для него и не стало.