Я читал эту их трещину и думал, что у меня с Тёрнером общего больше, чем у Тёрнера с его полковником. Мы оба знали правду этой войны — что она не выскабливается катком, что она в школах, в нитях, в земле, что выигрывает её терпение, а не сила. И обоих нас не слушали те, у кого сила: его — полковник, меня — те молодые петухи и старые гордецы, что рвались лечь под каток, а не уйти из-под него. Мы с ним были два мастера, которых начальство держит при себе ради уменья, но слушает через раз, предпочитая уменью силу и срок. Эта мысль не сближала нас — мы оставались врагами, и счёт между нами был открыт, — но она давала мне его понять, а понятого врага бить легче непонятого. Я знал, что Тёрнер прав в их споре и что верх возьмёт неправый полковник, и из этого знания вырос весь мой план: пусть полковник катит свой каток по пустому. Я уведу школу из-под него прежде, докажу правоту Тёрнера за самого Тёрнера — и тем побью обоих.

А имя моё в их сводке так и осталось пустым — «неустановленный инструктор», «призрак». Они искали матёрого командира с биографией и не догадывались искать призрака в теле двадцатилетнего крестьянина, которого тётка-соседка помнила сопливым. Я был доволен этой их слепотой и берёг её пуще складов: пока они ищут не там, голову мою им не найти, а ремесло без головы они хоть и выжгут в одном месте, да не выжгут везде. Безымянность была мне бронёй. Я и школу учил безымянности — не геройствовать на виду, не оставлять имени, быть водой, а не камнем, потому что камень видно и можно убрать, а воду не уберёшь, она просочится. Тёрнер искал камень. Я был вода. В этом он, при всём своём уме, всё-таки ошибался, и ошибка эта была мне на руку.

* * *

Я часто думал о нём — о Тёрнере за рекой — и думал не как о враге, которого надо убить, а как о единственном человеке во всей этой войне, что жил мою жизнь с другого её конца, и оттого был мне понятнее иного своего.

Я складывал его себе по крупицам — из перехваченных бумаг, из того, что видел в темноте при свете спички, из того, что чуял через линию, как чуют равного. И складывался человек, до жути схожий со мной судьбой, хоть и враг. Он тоже учил. Он тоже сидел над картой, вычитывая из разрозненных уколов одну руку, как я вычитывал из его крыс одну школу. Его тоже не слушало начальство, предпочитая его терпеливому уму силу и срок. Он тоже, я думаю, носил в себе свою казну — своих, положенных в нашей земле, своих крыс, не вышедших из нор, — и считал их, как я считал своих. Мы были двумя инструкторами на одной войне, по разные стороны реки, и делали одно ремесло — учить других убивать и выживать, — и оба знали цену этому ремеслу, какой не знали те, кто нас посылал.