Я придерживал его, как придерживают слишком сильную тягу в печи, чтоб не прогорела решётка. Я не пускал его в дело первым; я ставил его не туда, где геройство, а туда, где терпение; я нагружал его обучением младших, потому что учитель поневоле бережётся — нельзя учить беречься и самому лезть в огонь. Тоан понимал, что я его держу, и не роптал вслух, но в глазах у него стояло то, что я научился читать у таких: «когда-нибудь ты меня отпустишь, командир, и тогда я заплачу им за всё разом». Я знал, что этот день нельзя оттягивать вечно и нельзя торопить, и нёс Тоана в уме отдельной, тревожной строкой — не как мёртвого в казне, а как живого, которого ещё можно сберечь, если не ошибиться сроком, как ошибся я когда-то с Кыонгом.

Вторым была Лан.

Она пришла с заречного хутора, тонкая, неприметная, с тем же сухим, не плачущим лицом, какое я видел у Май, — лицом девчонки, у которой война отняла довольно, чтобы выжечь слёзы и оставить дело. Мужчины в нижней камере, увидев её среди рекрутов, переглянулись, и кто-то хмыкнул, и я дал этому хмыканью повисеть ровно столько, чтобы все его услышали, а потом сказал негромко, что в лаз, в который не пролезет здоровый парень, отлично пролезет она, и что проволоку режут не плечами, а пальцами и терпением, а пальцев и терпения у неё побольше, чем у иного плечистого. Хмыкать перестали. А через луну Лан резала проволоку чище половины мужчин и ходила по сети так, что её не слышали, — Май приметила её и взяла к себе вторым голосом, и я отдал, потому что связных, равных Май, во всём краю не было, а растить второго такого стоило начинать загодя.

* * *

Один учебный день я опишу, потому что в нём вся моя школа, как в капле вода.

Начинали затемно, до жары, в нижней камере и в учебном отрезке хода, прорытом нарочно для науки — с ложными тупиками, с настоящими ловушками на учебном, неснаряжённом ходу, с узким местом, где надо лечь и протиснуться боком, выдохнув весь воздух. Сперва — проволока: каждый резал свою нить у кола, где провисает, пока обрез не переставал звенеть. Потом — заряд: вязали учебный, без взрывчатки, на счёт, на ощупь, в темноте, потому что в деле света не будет. Потом — как лечь: я пускал поверх их голов настоящую очередь из трофейного ствола, по своду, и тот, кто вздрагивал и поднимал голову, получал на голову труху и понимал телом, а не словом, отчего нельзя поднимать голову. Потом — как уйти: я гнал их учебным ходом в темноте, путая, обрушивая за спиной учебные завалы, и засекал, кто потеряет голову, а кто нет. И в самом конце, всякий раз, — то, чему я выучился платить дороже всего: как молчать, если возьмут. Этому я стал учить после Куана, и об этом будет особый сказ; но и в простой учебный день я вбивал им в конце одно — что обратная дорога есть всегда, что вышедшего из ада свои не зарежут, потому что я, командир, за это поручился наперёд.