К полудню, в жару, когда наверху всё живое прячется в тень, мы сидели в камере, и я разбирал с ними ошибки дня — не криком, разбором, по косточкам, как разбирал когда-то чужую гибель в той жизни, над холодными телами, чтобы не положить следующего тем же манером. Только здесь тела были ещё тёплые, живые, сидели передо мной и слушали, и оттого разбор этот был не наукой над мёртвым, а наукой для живого, и в этом была вся разница между той моей жизнью и этой. Там я учил, чтобы меньше своих ложилось. Здесь — то же самое, только свои сидели передо мной и дышали, и я знал их по именам, и в этом знании была и сила моя, и слабость: силён учитель, что знает учеников по именам, и слаб он же, потому что каждое имя, выбывшее из счёта живых, ложится потом в тряпицу на груди.

Вечером я сидел один и считал — двадцать две пары рук, ушедшие в край, и сколько новых рук вырастет от каждой, и через сколько лун науки моей станет в крае больше, чем зёрен в горсти. Цифры выходили такие, что в иную минуту брала оторопь: я размножал не себя — я размножал войну, делал её бессмертной, разливал по рукам так, что ни каток, ни листовка, ни сам я уже не мог её собрать обратно и остановить. Я выпустил из земли то, что не загнать назад. И всякий раз, додумав до этого края, я обрывал счёт и доставал казну, и перебирал мёртвых по одному, и они напоминали мне, ради чего я это делаю. Не ради войны. Ради того, чтобы за каждого, кто лёг в эту землю, спросила не одна моя рука, а двадцать. А там и двести.

* * *

Труднее всего было учить не руке, а нутру — тому, что в человеке делается, когда по нему стреляют впервые.

Руке выучить просто: показал, повторил, поправил — и через десяток раз пальцы делают сами. А вот тело, когда над ним впервые проходит очередь, делает не то, чему ты его учил, а то, что велит ему древний, дочеловеческий ещё страх: оно встаёт и бежит, или замирает столбом, или вжимается и не может двинуться, — и всё это вернейший способ умереть. Я знал это из обеих жизней. В той, прошлой, я ломал этот страх в людях, которые уже были солдатами, которым уже однажды показали, что бывает, когда послушаешь страх. Здесь я брал тех, кто страха этого ещё не нюхал, — крестьянских парней и девчонок, у которых руки знали мотыгу и весло, но не знали, что делает тело под огнём, — и ломать им страх приходилось с самого начала, с азов, не словом, а малой, дозированной бедой.

Я делал это так, как делали и со мной когда-то: пускал поверх их голов настоящую очередь — не в них, в свод, но настоящую, с настоящим визгом и настоящей трухой на голову, — и смотрел, кто как ляжет. И в первый раз ложились все одинаково плохо: кто столбом, кто прятал голову так, что задирал зад, кто жмурился. И раз за разом, день за днём, тело привыкало, переставало слушать древний страх и начинало слушать меня; и наставал день, когда над парнем проходила очередь, а он лежал ровно, как доска, прижавшись к земле всем телом, и тянулся при этом делать своё дело — резать, ставить, ползти, — и я знал, что этого уже не закопают в первом же выходе. Этот день я ждал в каждом, как ждут всхода, и радовался ему тихо, про себя, потому что вслух радоваться ученику в нашем деле — сглазить.