* * *

На тот год пришёлся под землёй и праздник — Тет, новый год по лунному счёту, — и я узнал в ту ночь, что даже выскобленная, загнанная под землю жизнь не отказывает себе в празднике, и что в этом её непокорство сильнее всякого нашего оружия.

Я хотел запретить — праздник шумен, а шум выдаёт. Но Шау сказал мне, что запрещать Тет — всё равно что запрещать дышать, что без Тета народ почувствует себя мёртвым вернее, чем под катком, и что справить его тихо мы сумеем, не впервой, справляли и при французах под землёй. И справили. Тётушка Сау с бабами наготовили из скудного нашего припаса того, что положено, — бань, завёрнутый в лист, рисовое, сладкое, сбережённое к этому дню по крохам; старик-учитель, вынутый из лагеря, написал на красной бумаге, добытой бог весть где, благопожелания — те самые парные надписи, что вешают к Тету у входа, только вешали мы их не у входа в дом, а у входа в нижнюю камеру; и горели в ту ночь коптилки чуть ярче дозволенного, и пахло не порохом и глиной, а тем сладким и праздничным, чего под землёй не нюхали год.

Бо в ту ночь был при мне — это было ещё до того, как я отослал его с тётушкой Сау из-под катка, — и я смотрел, как мальчишка, потерявший всю семью, ест праздничное и почти улыбается, и в нём проступает то детское, что война почти стёрла, и думал, что вот ради этого почти-улыбки сироты в праздничную ночь под землёй всё и делается, не ради счёта и не ради латуни. Я дал ему в ту ночь маленький подарок — не игрушку, игрушек у нас не водилось, а нож, простой, по руке, какой носят мужчины, — не чтоб воевать, я и не собирался учить его войне, а чтоб у него была своя вещь, мужская, в знак того, что он не один, что у него есть тот, кто дарит ему к Тету нож, как дарил бы отец. Бо принял его обеими руками, как принимают дорогое, и не сказал ничего, только глянул на меня тем своим взрослым взглядом, в котором впервые мелькнуло что-то детское, доверчивое, и я отвернулся, потому что в горле встало то, чему командиру вставать не положено.

Май в ту ночь сидела рядом, и мы не держались за руки при людях, но сидели близко, и это было почти как у людей, у которых есть дом, и очаг, и праздник, и друг друг. На один вечер война отступила за порог нижней камеры, и мы были не призрак Кути и не лучшая связная зоны, а просто двое, справляющие Тет среди своих, под землёй, при коптилке, и эта малость была огромной, потому что её у нас почти не бывало. Я запомнил тот Тет ярче иных боёв — не подвигом, а тем, что в нём не было войны, целый вечер, и что я был в нём почти счастлив, насколько это слово вообще применимо к тому, кем я стал.