И тогда я сделал то, чего не делал ни разу и зарекался делать. Я рассказал ей про своё «до» — не всё, не про время, которого ещё нет, в это она бы не поверила и зря бы носила, — а то, что можно было сказать правдой, не выдав невозможного: что я не тот, кем меня тут знают; что у меня была другая жизнь, далеко, которой я почти уже не помню; что меня там учили убивать и учить этому других, и я делал и то и другое много лет, и на одной из войн меня не стало, а очнулся я здесь, в горящей деревне, чужими глазами. Я говорил, глядя на воду, и ждал, что она отшатнётся или сочтёт контуженым, как считали все. Она не отшатнулась. Она слушала, как слушала всё, и под конец сказала только, что давно это знала — не словами, чутьём, по шву во мне, который чуяла с первого дня, — и что ей всё равно, кем я был там, потому что здесь я тот, кто закопал Куана как своего и кто держит землю, на которую вернутся её запертые за проволокой, и что этого ей довольно, а остального она знать не хочет, чтоб не носить лишнего.

Перед светом я взял её руку, и она не отняла, и мы сидели так, держась за руки над тёмной водой, двое холодных людей, у которых на двоих было слишком много мёртвых и слишком мало живого, и это держание рук было всё, что мы позволили себе тогда, и было оно больше всех слов и всякого касания, потому что в нашей войне нежность была роскошью, которую отнимали первой, а мы её отвоевали — на одну ночь, у воды, в затишье. Я не знал, сколько нам отпущено таких ночей. Как выяснилось, немного. Но эта была, и её у меня уже не отнять — ни катку, ни листовке, ни даже той тёплой темноте, что съедала во мне Сергея. Эту ночь запомнит и Тхай, когда меня не станет вовсе.

* * *

Затишье кончилось, как кончаются все затишья, — слишком скоро и не там, где ждёшь.

Сеть принесла, что за рекой что-то копится, что-то большее всех прежних копошений, и тревога эта была ещё смутной, без числа и срока, но я по ней понял, что та ночь у воды была не началом покоя, а его концом, — последней тихой водой перед порогом. Я встал с межи затемно, и был уже не тот, кто сидел тут ночью, держа её руку, а снова командир, в котором не осталось ни воды, ни нежности, одна работа; и Май встала рядом такой же — связной, а не той, что рассказывала про вершей отца, — и мы разошлись по своим делам, не оглянувшись, потому что оглядываться было нельзя, оглянувшийся в нашем деле теряет шаг. Но обе мы знали, что та ночь была, и носили её в себе порознь, как носят то единственное тёплое, что нельзя ни показать, ни потерять. Затишье дало нам её напоследок — и забрало назад, как забирало всё. А впереди уже копилось большое, и копилось оно не на нас одних, а на всю красную землю меж двух рек.