Ремесло молчания я раздал по школе, как раздал всё прочее, — из рук в руки, чтоб пережило меня. И всякий раз, уча ему, я видел перед собой лицо Куана в темноте и слышал «ты ж меня учил». Я учил. Теперь учил и тому, чему не успел его. Поздно для него — не поздно для тех, кто после. Так Куан, мой живой грех, работал в моей войне и после смерти, спасая молчанием тех, кого при жизни выдал словом. Я внёс это в казну отдельной строкой, рядом с его повязкой: мёртвый предатель, выучивший живых не предавать. Странная вышла у Куана служба. Но в той войне служили и так — после смерти, чужими устами, искупая.

* * *

Учить молчанию словом нельзя — словом учат проволоке. Молчанию учат тем, от чего хочется заговорить, и я завёл для этого то, что в той, прошлой жизни звалось у нас одним коротким словом, а здесь не звалось никак, потому что здесь этого прежде не делали со своими.

Я устраивал ученику допрос — ненастоящий, но настолько похожий на настоящий, насколько я смел и насколько хватало у меня жестокости. Брал его внезапно, ночью, свои же, в масках, вязали, тащили, бросали в тёмную яму, держали без воды, светили в глаза, кричали на чужой манер, ломали разум неизвестностью — не зная, свои это играют или вправду взяли. И тихий голос — мой, изменённый, — обещал ему воду, и волю, и жизнь за одно слово, и нашёптывал, что свои его уже бросили, что он тут навсегда, если не скажет. Я доводил его до края — не до увечья, увечить своих я не давал, а до того края в голове, за которым человек ломается, — и смотрел, сломается или нет, и если видел, что вот сейчас сломается, останавливал и говорил: это были свои, ты дома, ты выдержал или не выдержал, давай разберём.

Это была злая наука, и я ненавидел её, как ненавидел ловушки, и учил ей через ненависть, не скрывая. Но я знал её цену, оплаченную Куаном: тот, кого хоть раз провели через подобие застенка свои, в настоящем застенке у чужих узнаёт это и держится, потому что узнал заранее, на что это похоже и что это можно вытерпеть; а тот, кого не провели, ломается от одной новизны ужаса, как сломался Куан. Я давал им прививку от застенка — малой, отмеренной бедой, как дают прививку от мора малой, отмеренной заразой. Многие после этого меня сторонились дня по три, и я не винил их: меня тоже в своё время сторонились те, кто учил меня этому, и я их тогда ненавидел, а после, в настоящем деле, поминал добром. Я знал, что и меня помянут добром те из них, кого настоящий застенок не сломает благодаря моему ненастоящему.

Был среди них один, что не выдержал моей игры и сломался быстро, на втором часу, — заговорил, выдал бы всё, будь оно настоящим. Я не прогнал его и не заклеймил. Я сделал то же, что с тем, кто не держался под очередью: перевёл туда, где знать ему нечего, где сломайся он у чужих — не выдаст никого, потому что нечего. Он, может, и понял, отчего, а может, нет. Но он остался в деле, на своём месте, где его слабина стала неважна, и не сделался от позора ни врагом, ни мертвецом. Я твёрдо держался того, что слабого нельзя ломать дважды — раз сломала природа, второй раз сломает презрение своих, и второй слом куда опаснее, из него и выходят Куаны. Я отводил слабых от знания, а не от дела, и тем берёг их и от застенка, и от соблазна.