Раз они подловили один наш отряд именно на любви к удавшемуся — отряд повторил в третий раз приём, что дважды удался, на том же месте, и их вертушка, ждавшая над колонной, обрушилась на вспышку заряда и накрыла отходящих на открытом, срезанном катком поле. Мы потеряли там людей, и потеряли по своей вине — по вине командира того отряда, что влюбился в свой приём. Я разбирал это после по косточкам, зло, при всех, не щадя памяти павших, потому что разбор, щадящий мёртвых, не спасает живых. Я сказал: их убил не враг, их убила привычка. Враг только воспользовался привычкой. В нашей войне привычка — союзник врага, потому что враг богат и может позволить себе изучать нас долго, а мы бедны и должны меняться быстро, чтоб нас не изучили. Меняйся или умри — вот вся наука дороги.

И всё же, как ни хороши были наши засады, как ни менялись мы быстрее врага, я знал, сидя над разбором: дорогами войну не выиграть. Они подвезут вместо сожжённой колонны десять, у них за океаном завод, у меня — земля да выученные. Засада — это способ сделать так, чтоб их терпение вышло раньше нашего, не более; способ дорого продать им каждый их шаг по нашей земле, чтоб однажды счёт показался им непосильным и они ушли. Я бил их и считал не сожжённое — считал, приближает ли каждая сожжённая колонна тот день, когда им надоест возить новые. Этого я не знал наверняка — будущее утекло. Но я держался веры Шау: дому надоедает позже, чем гостю. Они были в гостях. Мы дома. И всякая засада была не победой, а ещё одной гирькой на ту чашу, где взвешивалось чужое терпение против нашего.

* * *

Был день, когда моя школа показала, на что годится не одна рука, а сто, — день, который я после звал про себя днём жатвы, потому что в нём собралось всё, что я сеял два года, и собралось разом.

Они пошли на зону батальоном — прочёсывать, по-крупному, с танками и вертушками, уверенные, что зона, как прежде, ответит им разрозненными уколами, которые можно перетерпеть. Прежде так и было: я бил их одной-двумя ячейками, жалил и уходил, потому что больше у меня и не было. Теперь у меня была школа — десятки выученных рук по всему углу, и в первый раз я свёл их не порознь, а в один замысел, как сводят пальцы в кулак, который сам же Шау учил меня не делать, — но Шау говорил про то, чтоб не держать силу в кулаке постоянно, а ударить кулаком однажды, собрав горсть на один удар, он не запрещал.

Я собрал горсть. Не в одном месте — в одном месте её бы накрыли, — а развёл по всему пути их батальона, ячейку за ячейкой, каждую на свой кусок, связанные нитью Май так, что каждая знала свой час и своего соседа и ни одна не знала всего. И когда батальон втянулся в зону, его стало есть со всех сторон разом, по частям, не давая опомниться: головной дозор сел на засеянную тропу; колонна встала; пошла в обход — нарвалась на засаду второй ячейки; вызвала вертушки — те пришли на дым, и их встретила третья ячейка с трубами из тех мест, откуда дыма не было; реакция, посланная выручать, легла на фугас четвёртой. Батальон бился в зоне, как бьётся большой зверь в паутине, — чем сильнее рвётся, тем больше нитей на нём, — и всякая нить была отдельной выученной рукой, и рук этих было столько, что зверь не мог понять, откуда его едят, и оттого не мог собраться и ударить в ответ кулаком.