Готовили долго. Дядюшка Кан с кузнецом, вынутым из лагеря, налили под этот случай зарядов нового образца — тех, что бьют не во все стороны, а узким веером, в одну, рубленым железом, как я показал в мастерской; и заложили мы их не в дорогу, в дорогу они щупали миноискателем, а в тело насыпи сбоку, на уровне колеса и борта, веером поперёк колонны, на проводе, чтоб ждали моей руки. Я не хотел, чтоб заряд сам выбирал час по нажиму гусеницы, — нажим выберет дозорную машину, а мне нужна была не дозорная, мне нужна была середина, где у них шло горючее и боезапас. Засаду такую держат на терпении: пропусти голову, не соблазнись на лёгкое, дождись жирного. Терпению я учил прежде ловкости, и тут оно окупилось.

Колонна вошла в полдень. Дозор прошёл — мы лежали, не дыша, провод в руке. Прошли первые грузовики — лежали. Дошла середина, где между бортов угадывались бочки и ящики, — и я тронул провод. Насыпь сбоку встала веером огня и рубленого железа, наискось, через колонну, и средние машины приняли его в борт разом; одна, с горючим, занялась тут же и осветила всё чёрным дымом и рыжим пламенем, и в этом свете отряд с двух сторон ударил по тем, кто посыпался из уцелевших машин в кювет, в само напрашивающееся укрытие, где их уже ждали земля и зубы. Я не считал минут. В такой засаде минут не считают — считают удары сердца, потому что вертушки прикрытия подойдут на дым, и кто к их приходу ещё на дороге, тот покойник.

Мы ушли прежде вертушек. По дренажу под насыпью, тем самым телом дороги, что было нашим, — ушли вбок и вниз, в крытый канал, и вынырнули за полем, где нас уже не искали, потому что искали нас в кустах вдоль дороги, а мы были под дорогой и за полем. Отрядом в той засаде наполовину командовал Хунг — я отдал ему половину нарочно, чтоб он водил людей в большом деле, не только учил малому, — и Хунг провёл свою половину чисто, без потерь, и вывел вовремя, и я смотрел на это с тем тихим удовлетворением, какое бывает у учителя, увидевшего, что выученный делает дело не хуже, а в чём-то и аккуратнее учителя. Школа давала плод не только в числе рук, но и в качестве голов: у меня росли командиры, не только бойцы, и это было дороже всякой сожжённой колонны.

* * *

Вечером, разбирая засаду по косточкам, как я разбирал всё, я поймал себя на мысли, которая в те дни приходила всё чаще и которую я гнал, а она возвращалась.

Засада вышла на загляденье — расчётливая, терпеливая, дешёвая нам и дорогая врагу: мы сожгли половину колонны и ушли без единой царапины, и урон, что мы нанесли, был не чета нашему риску. Так воюет умелый против сильного — не силой на силу, а уменьем на силу, нанося в десять раз больше, чем теряешь. Я был мастер этой войны, и школа моя растила мастеров, и в малом мы били их раз за разом, чисто и красиво. И всё это, я знал, не решало ничего.