Человек из округа, уходя, сказал, что напишет про школу хорошо и что про меня доложит так: ремесло раздаёт широко, но с головой и с совестью, и что таких, как я, надо бы больше, да где их взять. Это была высшая похвала из тех, что давал округ, и я принял её без радости, потому что под нею лежал тот суд и то слово Тхая, которое сказал не Сергей. Я всё чаще говорил словом Тхая. Сергей во мне умолкал — не оттого, что я его душил, а оттого, что эта земля и эта война делали правым чаще Тхая, и я переставал спорить с собственной землёй. Округ ушёл довольный. А я остался с тем знанием, что становлюсь всё больше отсюда и всё меньше оттуда, и что это, должно быть, и значит — прирасти к земле так, что уже не отодрать.

* * *

Раз округ прислал директиву, исполнить которую буквально значило положить людей зря, и я узнал на ней, как тонка грань между послушанием и предательством дела, и как по этой грани приходится ходить тому, кто и воюет, и подчиняется.

Директива велела ударить — к сроку, к их или нашему дню, не важно, важно, что к сроку, — по базе, ударить громко, чтоб было о чём доложить наверх и чем поднять дух масс. Удар к сроку — это всегда удар не там и не тогда, где выгодно, а там и тогда, где велено, и оттого удар дорогой и часто бесплодный: враг к известному сроку готов, и кладёшь людей не за дело, а за строчку в сводке. Я знал эту породу приказов из обеих жизней и ненавидел её одинаково в обеих, потому что в обеих она писалась кровью тех, кто далеко от стола, на котором её писали.

Я не мог не исполнить — неисполнение приказа в той войне было не своеволием, а трещиной, в которую уходит вся дисциплина, на которой держится сеть. Но я мог исполнить умно — по духу, а не по букве. Я не повёл людей в лоб на готовую к сроку базу. Я сделал к сроку то, что выглядело громким ударом и стоило дёшево: поджёг из-под земли, тем самым старым ходом, малый склад на краю базы, так что дыму и зарева хватило на доклад о большом ударе, а крови нашей не пролилось вовсе. Округ получил свою строчку, массы — своё зарево, а я сберёг людей, которых положил бы, ударь я в лоб, как велела буква. Я обманул не врага — я обманул сводку, дав ей то, что ей нужно, видимость, и не дав того, что ей не нужно, наших трупов.

Там, знавший всю эту кухню, смотрел на мой манёвр с одобрением и с тревогой разом. Одобрял хитрость; тревожился, что однажды округ раскусит, что я даю им видимость вместо дела, и спросит. Я сказал, что пусть спросит — я отвечу, что давал делу пользу, а сводке видимость, и что между пользой делу и красотой сводки командир обязан выбирать пользу, даже если за это спросят. «Спросят, — сказал Там. — И, может, с меня раньше, чем с тебя, — я твою хитрость в свою бумагу заворачиваю». Он заворачивал. Он, книжник, наловчился писать в округ так, чтоб мои манёвры по духу выглядели исполнением буквы, и это было особое его искусство, тихое, неоценённое, спасшее людей не меньше, чем мои засады, — искусство переводить правду войны на язык, который примет стол, не предавая при этом ни правды, ни стола. Я ценил это в нём высоко. Воевать умеют многие; уберечь воюющего от собственного начальства — немногие, и Там умел.