* * *

Чему я Бо учить не стал — так это войне.

В этом было всё моё упрямство и весь мой страх. Я учил сотни — резать проволоку, ставить заряд, уходить живым; это было моё ремесло, моя школа, моя гордость. А этого одного я учить не желал, потому что выучить его значило послать, а послать значило однажды закопать, как закопал Зунга, спрятав в надёжное место. Бо рвался учиться — он видел, как учат других, и не понимал, отчего командир, что учит всех, его одного держит при котле и воде. Он обижался по-детски, по-взрослому молча, и однажды спросил прямо, отчего я его не беру в школу, не калека же он и не трус. И я сказал ему правду, какую мог, не всю: что у меня был уже мальчишка, которого я выучил и не уберёг, и что второго такого я не переживу, и что он, Бо, нужен мне живым у котла больше, чем мёртвым героем в лазе. Он этого не понял — в десять лет такого не понимают, в десять лет хотят воевать, а не варить рис, — но он остался при котле, потому что я велел, а меня он слушал, как слушают того единственного, кто остался.

Май, глядя на это, сказала мне раз тихо, что я завёл себе слабое место и что слабое место в командире — это то, за что враг берёт его вернее, чем за горло. Я знал это. Я знал это лучше неё — меня этому учили в той жизни, где командиру привязываться запрещалось накрепко. И всё равно я завёл Бо, как завёл саму Май, как завёл всю эту землю с её мёртвыми и живыми, потому что человек, у которого нет слабого места, — это уже не человек, а каток, а я не для того воевал с их катком, чтобы стать своим. Слабое место — это то, что отличает того, кто защищает живое, от того, кто его давит. Я выбрал иметь слабые места и платить за них, а не быть неуязвимым и пустым. Зунг научил меня цене этого выбора. Бо стал тем, на ком я этот выбор подтвердил, зная цену.

А ещё Бо, сам того не зная, делал со мной то, чего не делал никто, — он привязывал меня к Тхаю крепче всякой утекающей памяти. Глядя на этого сироту, я всё чаще ловил в себе не Сергеево, холодное, считающее, а Тхаево, тёплое, болящее, — то, что досталось мне вместе с телом, с его матерью у жёрнова и сестрёнкой на меже. Бо был мне не сын — я не обманывался, — но он был тем живым, через кого Тхай во мне доростал до конца, заполняя пустоту, которую освобождал утекающий Сергей. И в этом было странное утешение: я уходил из одной жизни не в пустоту, а в другую, где у меня за спиной молча варил рис мальчишка, державшийся за меня по живому. Если такова смерть Сергея — раствориться в человеке, у которого есть Бо, и Май, и эта земля, — то это не худшая смерть из тех, что я видел. Куда лучше, чем многие в моей казне.