– Ну а вы-то что? – сказал я. – Тоже по своей воле здесь обретаетесь?
– Я – дело другое. Я – жертва обстоятельств, от меня не зависящих. Меня удерживал контракт. Я был обязан оставаться в Арсенале, пока не выполню предварительные работы и их не примет заказчик. Я, как и вы, сидел и ждал заказчика. А теперь, когда выяснилось, что заказчик отдал Богу душу, меня удерживает новая хозяйка Арсенала, которая не выпускает из поместья никого, ни единую живую душу. Выпустили, правда, девчонку, согрешившую с вашим актером. Ума не приложу, почему для нее было сделано такое исключение. Так что мы с вами с самого начала находились в равном положении. Только я вынужден был совмещать два статуса – заключенного и надсмотрщика, так сказать, по субподряду.
Я расхохотался:
– Вы не представляете, а я вас за черного человека принимал. За вестника беды, в Мефистофели зачислил.
– Ах, кабы так, – вздохнул Хратов, – Мефистофелем надо родиться. А я, увы, родился на границе дня и ночи. Ровнехонько на линии, разделяющей Ноктюрн и Диур. Нет, конечно, никакой линии, однако есть момент, когда две эти стихии уравновешивают друг друга. И иногда, признаюсь вам, тянет меня на темную сторону, но дневная удерживает с равной силой. Рвут, можно сказать, напополам. Помните, в летописях описана древняя казнь, когда нагибали два молодых деревца, стоящих неподалеку друг от друга, и к верхушке одного привязывали одну ногу казнимого, а к верхушке второго – другую, а потом отпускали. Деревца распрямлялись и разрывали беднягу на части. Еле держусь, чтобы и меня не разорвало.
– Может быть, не страшно, если разорвет? Может, не надо бороться?
Хратов озадачился:
– Как так?
– А пусть разрывает.
– Это почему же?
– Ну предположим, разорвет вас на доктора Джекила и на мистера Хайда. Днем будете жить праведно, ночью – злодействовать. И совесть терзать перестанет. Если терзает, конечно…
Я не без злорадства заметил, что ему это предположение не понравилось. Он помолчал, затем сказал:
– Вот и поговорили. Пойду, пожалуй…
Я не стал его удерживать. Начатую бутылку он унес с собой. Бокалы оставил.
Неужто и впрямь на дружеский разговор надеялся?
Идея побега Наблюдатель
Идея приходит Даниле Квону во сне, то есть не совсем во сне, а во время мертвого часа, когда он валяется в постели, а мысли блуждают сами по себе. Обычно он содержит мысли в строгости, но тут они разбредаются, как овцы, в разные стороны, и он машет на них рукой: не гоняться же за каждой и ловить. Он расслабляется и вообще перестает думать. Так ему, во всяком случае, кажется. И вдруг из неясного облака выплывает мысль настолько ясная и простая, что Данила удивляется, как это она раньше не пришла ему в голову. Он поворачивается к Карлу, матрас которого лежит по соседству, и шепчет: