— Ты о чем?
— Неважно, — ответил я и пошел разбирать рабочее место.
Это было о нежности. Знать этого Светка не могла.
Тот день прошел в сладкой муке. Нам было хорошо, и мы знали, когда все уйдут, на час-полтора нам будет еще лучше. Когда она, худенькая, склонялась надо мной, сидящем на стуле, чтобы что-то подсказать или подправить, ее грудь почти касалась моей щеки. Мне казалось, что раньше она была более осторожной. Потом выяснилось, что казалось так не мне одному.
— Во-от. Другое дело, — восклицала она у меня над ухом, и я слышал аромат ее духов и чувствовал, как под свитером и под кожей трепещет Светкина невесомая душа, полная весной, романтикой с табачным дымком вперемешку.
— Самый яркий контраст, Серёжа, по перелому формы. Опять забыл?
— Вот мы и живем по этому перелому, — вздыхал я, грустно улыбаясь.
Светка украдкой дарила мне понимающий длинный взгляд.
Вечером ученики уходили очень долго. Я как-то раньше не замечал, что выпроводить учеников — целая история. У кого-то остался несъеденный банан, о котором вспоминается только без пяти минут десять, кто-то не вымыл за собой посуду аж с самого обеда. Были девчонки, которые просто не хотели возвращаться домой, к мужьям. Теперь категорию последних полноправно пополнила и сама Светка.
Наконец, уже в одиннадцатом часу, Светка захлопнула дверь за последней ученицей, и мы остались одни.
— Серёжка, я устала.
Светка присела на край скамьи на кухне и положила локти на колени. Я подошел и погладил ее по голове. И это было опять о нежности. Внешне моя нежность проявлялась довольно убого, внутри же плюшевые зверята резвились меж ромашек и васильков. Хотя стоп! Ни слова о васильках.
Она достала из маленького рюкзачка бутылку вина. Из кармана того же рюкзачка — штопор. Я сел рядом со Светкой и обнял ее за плечи.
У нее был тугой лифчик, который мы с трудом стащили под грудь.
Целовалась она глубоко, а возбуждалась быстро.
— Хватит! — сказали мы одновременно, очередной раз несильно стукнувшись зубами.
Захохотали. Неудобство и торопливость — плохие помощники в любом деле. К тому же они, неудобство и торопливость, исключали романтику. Романтики хотелось не меньше, чем Светки.
— Пора собираться, — выговорила она, озабоченно вздыхая.
— Пора, — согласился я, невольно думая о том, что возвращаю Светку ее мужу, на их постель, которую он за ночь нагреет своим телом.
Она, как будто читая мои мысли и одновременно с этим переливая оставшееся вино из стеклянной бутылки в пластиковую, рассказывала:
— Я тут картину писала, там подмышку надо было нарисовать. Я и разделась, лифчик сняла, чтобы видно было. Дома никого не было. Ну только разделась, встала в позу, собралась писать, а тут муж входит.