Громов выглядел ужасно. Если прибывшие из командировки казались просто уставшими, то Евгений походил на человека, который заглянул в бездну и увидел там автокод, который не компилируется. Его лицо было серым, глаза ввалились, волосы торчали дыбом, словно он только что пережил удар током.
— Женя? — Морозов на секунду отвлекся от передачи кинескопа, — Ты как?
— Синхронизация… — пробормотал Громов голосом зомби, — Плывет. Строчный импульс запаздывает на три микросекунды. Я уже все временные задержки переписал. Не держит.
— Жень, ну мы же это в марте прошли! — Люба устало привалилась к косяку, — На стенде всё стояло как влитое.
— На стенде у нас не было пятидесяти метров монтажного провода и этой проклятой клавиатуры! — огрызнулся Громов, не отрываясь от осциллографа, — Тогда процессор только и делал, что буквы рисовал. А теперь у меня опрос портов, дешифрация герконов, обработка стека… Как только Липатов воткнул свои шины, начались наводки. Тайминги поползли. В марте у нас была лабораторная работа, Люба, а сейчас — живой организм. И этот организм бьется в конвульсиях! Строчный импульс опаздывает, и я не могу это вылечить программно — мне тактов не хватает!
— Так, отставить, — Морозов сунул ему в руки ящик с инструментами Наташи, — Бери и неси. Физический труд прочищает мозги.
— Но строчная развертка…
— Неси! — рявкнул Алексей, — Потом разберемся с разверткой. Сейчас главное — занести железо под крышу.
Люба подошла к Громову, мягко забрала у него тяжелый ящик и всучила вместо него сверток полегче — с проводами.
— Жень, — тихо сказала она. В её голосе, обычно строгом и суховатом, звучали незнакомые нотки. Теплые, — Оставь ты этот код. Я придумала. Мы туда конденсатор впаяем. В цепь обратной связи. Он фронт завалит, и триггер успеет сработать.
Громов замер, моргая, как сова на солнце.
— Конденсатор? Аппаратная задержка?
— Ну да. Цепь сопротивление — ёмкость. Самая простая. Хватит мучить ЦУБ, дай ему подышать.
В глазах программиста начало проступать осмысление. Он посмотрел на Любу так, словно впервые её увидел. Не как коллегу с паяльником, а как спасителя.
— Люба… Ты гений.
— Я просто инженер, — она улыбнулась уголками губ и пошла к дверям, — Неси давай, гений.
Тем временем разгрузка «хлебовозки» закончилась. Водитель, кряхтя, закрыл борта.
— Ну всё, начальник, — сказал он, подходя к Морозову, — Стекло сдал. Теперь бы расплатиться. И поспать. А то у меня уже глюки: вместо дороги перфолента мерещится.
Морозов достал из внутреннего кармана конверт. Там были деньги — часть его зарплаты, часть — из «черной кассы» отдела, собранной по рублю на дни рождения, но реквизированной во имя революции.