Хотя, что там говорить, польза от его усилий однозначно была: во-первых, он перестал терзаться покаянными мыслями, во-вторых, облазил на несколько рядов весь корабль и теперь знал расположение самых дальних его закоулков, включая нижний трюм, а в-третьих, он почти не видел и не слышал проклятого Райза, от вида которого его начинало подташнивать, а челюсти – весьма закономерно сводить.
Четвертую причину он ощутил на себе после, когда отчитался о результатах ступенчатой переписи перед боцманом, вылупившим на новичка покрасневшие глаза. Потом тот витиевато выругался что-то насчет «русалочьих выродков, которые совершенно не думают своей дурьей башкой» и под взрыв гогота окружающей матросни разорвал красиво составленный отчет Генри на мелкие кусочки со словами: «А доски на палубах ты пересчитывать не пробовал, недоумок?»
После этого, дьявол злобный, заставил его ловить эти клочки, разлетевшиеся по всей палубе, пересчитывать – «А то кто-то здесь слишком умный, похоже!» – и потом выбрасывать за борт по одному. А по результатам сих маневров велел составить еще один, не менее старательный отчет о количестве отловленных и утилизированных должным образом обрывков.
В общем, Генри, резво прыгая за листочками по палубе, развлекал всю команду до обеденных склянок, а потом его накрыло.
Поначалу он подумал, что его стало мутить от ненавистного Райза, или, наверное, от усталости и голода, а может, и от запаха пригорелой репы, доносившегося с камбуза, но внезапно к горлу подступил отчетливый ком, что на фоне сжавшегося в спазме желудка выглядело не слишком обнадеживающе.
Генри вдруг отчетливо ощутил, как горизонт мягко и тошнотворно качается вверх-вниз, и этому не видно ни конца ни края, а ошалевшие внутренности напрочь отказываются воспринимать отсутствие твердой опоры под ногами. Пока он бегал по кораблю в пылу своей ступенчатой занятости, по крайне мере, он этого не замечал.
Один из спешивших на обед матросов, заметив, как новичок вдруг подозрительно позеленел, добродушно подтолкнул его к подветренному борту:
– Эй, приятель. Тебе лучше сделать это наружу, если не хочешь вылизывать блевотину с палубы языком. Наш боцман грязи не любит.
От этих слов, естественно, Генри лучше не стало, и он провисел на планшире почти до вечера, пытаясь в промежутках делать какую-то порученную ему «невероятно важную работу», которую, понятно, из-за его гребаного самочувствия никто не удосужился отменить. Даже наоборот, каждый проходящий мимо, счел своим долгом о чем-то распорядиться новичку, а он в силу своей неопытности не понимал, имеет ли данный человек на это право или нет.