* * *

А цену за это ремесло мастерская платила своей монетой, и однажды при мне заплатила сполна.

Подручный дядюшки Кана, молодой парень с быстрыми, слишком быстрыми руками, торопился — а в этом ремесле торопливость есть тот же самый грех, что и в моём, только наказывают за неё разом и без обжалования. Снаряд, который он вскрывал, оказался с норовом — взрыватель в нём стоял хитрый, чувствительный к сдвигу, не такой, как у тех, что парень вскрывал сотню раз. Я был неподалёку, в соседнем колене, и услышал не взрыв даже — короткий, тугой, сухой удар, от которого качнулось пламя коптилок и осыпалась труха, — и понял прежде, чем добежал. Парня не стало мгновенно, и это, как всегда в таких случаях, было единственной милостью. Дядюшку Кана, стоявшего на шаг дальше и вполоборота, посекло осколком, но он выжил — старая удача мастера, что приучился стоять вполоборота к смерти даже в покое.

Мы прибрали, что осталось, и дядюшка Кан, перевязанный, седой от осыпавшейся на него земли, сел к стене и долго молчал, и я молчал рядом, потому что слова тут были не нужны. А потом он сказал — не мне, в темноту, — что за тридцать лет потерял в мастерских больше учеников, чем иной командир в боях, и что хоронить их тяжелее, потому что они гибнут не от вражеской руки, а от собственной торопливости да от чужого, давно остывшего расчёта, заложенного в эту сталь за океаном инженером, который и не узнает никогда, кого убил. Я слушал и вносил это в свою казну правилом, как вносил всё: торопливость в нашем ремесле — не порок, а смертный грех, и учить надо медленности прежде ловкости, потому что ловкого, но медленного земля держит, а ловкого и торопкого — забирает. Парня этого, чьего имени я даже толком не успел узнать, я внёс отдельно, безымянной строкой, к тем, кому не вёл числа вслух.

Мастерская назавтра работала снова. Иначе было нельзя: пока враг сеял с неба свою сталь, мы должны были обращать её в свою, грамм за граммом, потому что другого металла у нас не было и взять было негде. Дядюшка Кан вскрывал следующий снаряд теми же спокойными прокуренными пальцами, вполоборота к смерти, и учил нового подручного первому, чему сам выучился за тридцать лет: не спеши. Смерть, которую ты разряжаешь, ждала тебя годы в мокрой земле. Подождёт и ещё минуту, пока ты делаешь всё как надо.

* * *

Раз мы взяли большую — авиабомбу в полтонны, ушедшую в рисовую жижу целой и не разорвавшейся, — и то, как мы её брали, я запомнил как отдельный бой, хотя выстрела в нём не было ни одного.

Нашли её мальчишки-пастушки, что пасли буйволов на затопленном поле: торчал из воды ржавый стабилизатор, и буйвол об него чесался, и хорошо ещё, что бомба попалась смирная и не сработала от этой чесотки. Мне доложили, и я пошёл смотреть сам, потому что полтонны их начинки — это богатство, какого мастерская не видала, это заряды на полгода вперёд, это фугасы под их же мосты и базы; бросить такое было всё равно что бросить поле спелого риса. Но взять полтонны, ушедшей в жижу неизвестно с каким взрывателем, — это смерть для всякого, кто возьмётся неумело.