Сырьём нам служил враг. Он сам, своими руками, с неба и с пушек, засевал нашу землю тем, из чего мы потом его и били. Не всякая бомба рвётся; не всякий снаряд находит свой взрыв; на каждую сотню сброшенного приходится несколько, что уходят в мягкую рисовую землю целыми и ждут там, тупые, терпеливые, набитые тем, ради чего их и слепили. Эти-то мы и собирали — осторожно, по приметам, выученным кровью, потому что собрать такую — отдельная смертельная наука, — и волокли в мастерскую, и дядюшка Кан с подручными вскрывал их, как вскрывают орех, у которого ядро убивает, и вынимал из них начинку, и переливал её в наше: в фугасы под их грузовики, в мины под их сапог, в заряды, что я закладывал под бетонные плиты их настила. Их сталь становилась нашей. Их тонна, сброшенная, чтобы убить нас, оборачивалась десятком наших малых смертей, расставленных там, где они сами по ней и пройдут. В этом была не только польза. В этом была справедливость такой простоты и чистоты, какой не бывает в большой войне, — мы возвращали им их же металл, грамм за граммом, с процентами.

* * *

Я принёс в мастерскую и своё — то, что ещё оставалось во мне от другой выучки, пока не утекло совсем.

Я научил их вещам, до которых здешняя война дошла бы и сама, но дошла бы годами и кровью, а я отдал их даром, из своей тающей казны знания. Я показал, как из той же начинки и горсти рубленого железа сделать заряд, что бьёт не во все стороны разом, расходуя силу впустую, а узким веером, в одну сторону, — туда, откуда придёт цепь; как поставить такой заряд на тропе так, чтоб он сам не выбирал час, а ждал моей руки на проводе, и рванул тогда, когда в его веер войдёт не дозорный, а середина колонны. Я показал, как развести два заряда на одной тропе так, чтобы первый гнал уцелевших ровно на второй. Дядюшка Кан слушал это, прикрыв глаза, и пальцы его шевелились, повторяя, и под конец он сказал, что воевал тридцать лет и не додумался до простого, а простое-то и есть самое злое, и спросил, где я этому выучился. Я сказал — у тех, кто этим нас и бил. Полуправда; но он принял её, как принимали все, потому что в этой земле не спрашивали родословную у того, чьё ремесло держит свод над головой.

Каждый такой урок я давал, чувствуя, как знание во мне убывает, и торопясь раздать его, пока оно есть. Я был как человек, у которого тает в руке кусок льда в жару: можно сжать кулак и смотреть, как он утекает между пальцев впустую, а можно успеть напоить тех, кто рядом. Я поил. Я выкладывал в мастерскую, и в школу, и в землю всё, что помнил из той жизни, торопливо, без остатка, потому что знал — придёт день, когда я загляну в себя за этим знанием, а там будет пусто, одна тёплая темнота да резиновые сандалии. Пусть лучше оно осядет в чужих умелых руках и переживёт меня, чем истает во мне впустую вместе с Сергеем.