А когда деревня опустела, пришли бульдозеры. Я видел, как они входят в Анфук — приземистые, бронированные, с широким отвалом, — и как первый же дом складывается под отвалом без усилия, в труху, в пыль, дом, который строили поколениями. За час от деревни не осталось ничего стоячего. К полудню по тому месту, где она стояла, ходил отвал взад-вперёд, ровняя, и поднималась рыжая пыль, и пыль эта стояла над рекой долго, не оседая, как стоит дым над пепелищем, — только это был не дым. Это была сама деревня, поднятая в воздух и не желающая ложиться обратно в землю, из которой её выскоблили.

* * *

Май лежала рядом со мной в той днёвке. Я не звал её — она пришла сама, потому что Анфук был узлом её сети и потому что увести оттуда людей до катка ей не дали: каток пришёл на день раньше, чем донесла разведка, и часть зерна осталась в колосе. Она смотрела на то же, что я, и я слышал, как она дышит, — ровно, слишком ровно, тем выровненным до предела дыханием, какое страшнее всякого рыдания.

Я знал, что она видит. Она видела не Анфук. Она видела Анхо — свою деревню, сожжённую напалмом в одну ночь вместе со всей её роднёй, ту, что выжгла в ней слёзы и оставила только холод. Анфук убивали иначе — не огнём, а отвалом, не сразу, а буднично, с громкоговорителем и баржами, — но для того, кто это уже пережил однажды, всякий способ был тем же самым способом, и старая рана под этим зрелищем открылась и потекла, не наружу, внутрь.

— Их не убивают, — сказала она тихо, ровно, не отрывая глаз. — Смотри. Их увозят. Кормить будут, лечить. Доктор у них в лагере. — Она помолчала. — Это хуже, чем убить. Убитого помнят. А этих сделают никем. Без земли, без деревни, без могил предков, за проволокой, на чужом рисе — и через год они забудут, кто они, и сын такого пойдёт к ним служить за тарелку, как Куан. — Она наконец повернула ко мне лицо, и оно было сухое, и оттого страшное. — Они не нас убивают, командир. Они убивают то, из чего мы растём. Землю и память. Без земли и памяти мы — просто люди в кустах с ружьями. Год-два, и нас выкопают.

Я молчал. Она сказала то, что я знал ремеслом, лучше, чем я мог бы сказать сам, — потому что она знала это не ремеслом, а раной. Заноза не валит зверя. Но и зверь, как выяснилось, валил нас не зубами, а тем, что выскабливал из-под нас почву. И против этого у меня в руках не было ничего — ни заряда, ни трубы, ни ножа. Против отвала и баржи моё ремесло было пусто.

* * *

Одно мы всё-таки сделали в тот день — малое, единственно возможное, не спасшее деревню, но спасшее несколько живых нитей, из которых деревня когда-нибудь прорастёт заново.