Гром бил ещё дважды за те недели — клал по площади, ровно, ковёр за ковром, и каждый раз земля сходилась где-нибудь над живыми, и каждый раз мы рыли к ним руками, и каждый раз успевали не всех. Я перестал считать череды ударов — считать их было всё равно что считать удары собственного сердца, бессмысленно и изводяще. Я считал только воздух за завалами и минуты до спасения, и в этом счёте проходили мои дни и ночи под громом, неотличимые друг от друга, в темноте, в пыли, в стуке из-под земли, что то оживал, то смолкал. Мы пережили небо — но небо взяло с нас за это свою цену, тихую, медленную, погребённую, и цена эта была тяжелее той, что брал открытый бой, потому что в бою человек гибнет, делая дело, а под громом — просто за то, что был под землёй, которую кто-то за океаном решил перепахать по сетке на карте.

* * *

Те, кто рыл к погребённым, платили за это ремесло своей монетой, и я был среди них, и знаю эту цену не понаслышке: руки в кровь, и хуже того — то, что делается в человеке, когда он роет к живому и не успевает.

Рыть к засыпанному — гонка, в которой судья молчит, а приговор узнаёшь, лишь дорыв. Ты роешь на стук, и стук ведёт тебя, как огонёк в темноте, и ты считаешь по нему воздух, что остаётся за завалом, и подгоняешь себя, и руки твои, ободранные о глину, не чувствуют боли, потому что вся боль ушла в одно — успеть. И бывает, успеваешь, и из чёрной духоты тянутся руки, и вытаскиваешь живого, синего, обмершего, но живого, и это радость без счёта, чистая. А бывает — дороешь, а стук уже смолк, и за разобранным завалом лежит тот, к кому ты рыл сутки, с лицом спокойным, не дождавшийся минуты. И обе эти вести — успел и не успел — приходят к тебе через одну и ту же работу, одними и теми же ободранными руками, и ты не знаешь до последнего слоя, что дороешь — живого или мёртвого, и оттого роешь каждого как живого, и хоронишь в себе каждого, к кому не успел, как свою вину, хоть вины твоей нет, есть только глина, что не пускала быстрее.

Один раз мы дорылись до камеры, где сидели засыпанными семеро, — и все семеро были живы, все, целая камера, спасённая глубиной и тем, что воздушный карман держал им дыхание. Когда мы пробили к ним последний слой и в дыру хлынул наш спёртый, но живой воздух и свет коптилки, и они увидели нас, а мы их, — там, в той дыре, было то, чему я не знаю названия: люди, похороненные заживо и откопанные, и люди, дорывшиеся к похороненным, смотрели друг на друга через пролом, и никто не говорил, потому что говорить было нечем, и в этом молчании было больше, чем во всех словах. Семеро живых. Целая камера. Это окупало десяток тех, к кому не успели, — не отменяло их, нет, но окупало, давало силу рыть к следующим, потому что роешь не зря, иногда дороешь до семерых живых.