А по ночам я думал об инженере за океаном, что придумал эту вещь в чистой комнате, — о том, чьё знание я носил в утекающей голове и раздавал теперь в красную глину. Он придумал её, чтоб косить таких, как мои; я обратил её, чтоб косить таких, как он шлёт. Их сталь, их выдумка, их наука — всё это, попав в нашу землю, оборачивалось против них же, грамм за граммом, выдумка за выдумкой. В этом была та справедливость, которую я любил, и тот ужас, которого я не любил: я делал войну страшнее, отдавая ей то, что знал, и не мог не отдавать, потому что не отдать значило дать врагу косить нас, а нам его — нет. Я выбрал отдать. И веер срубленного железа, лёгший через тропу, был ценой этого выбора, и я платил её, отвернувшись, но не дрогнув, потому что командир, что дрогнет над веером, проиграет тому, кто над веером не дрогнет, а над веером не дрогнет именно тот, против кого я воевал.

* * *

Когда дядюшку Кана взяла лихорадка и мастерскую принял кузнец, вынутый из лагеря, я увидел воочию, как ремесло переживает мастера, — и это было то же, что я строил в школе, только в литье смерти из чужой стали.

Кузнец принял мастерскую не пустым — Кан успел отдать ему всё, что знал, за те месяцы, что они работали бок о бок, отдать не из страха близкой смерти, а по той мастеровой привычке передавать, какая есть у всякого настоящего мастера и какой не было бы, держи он науку при себе. Кан учил кузнеца так же, как я учил школу, как Шау учил землекопов, как старик-учитель учил детей буквам, — будто завтра его не будет, и оттого послезавтра нашёлся тот, кто встал вместо него. И когда Кана не стало, мастерская не встала: кузнец лил заряды теми же спокойными приёмами, вполоборота к смерти, и учил уже своего подручного первому, чему выучился у Кана, — не спеши, — и цепь эта, мастер за мастером, шла дальше, не прервавшись со смертью звена.

Я понял, глядя на это, что вся та земля держалась такими цепями — не людьми, а цепями людей, передающих ремесло из рук в руки, так что смерть звена не рвала цепи. Цепь землекопов от Шау. Цепь связных от Май. Цепь бойцов от меня. Цепь мастеров от Кана. Цепь грамоты от старика-учителя. Убей любого мастера — цепь не прервётся, потому что мастер успел передать; а успевал он оттого, что в той земле передавать было законом, а держать при себе — позором, неведомым тут себялюбием, какого война не терпела. Они приходили убивать людей, по одному, думая, что, убив довольно, убьют дело. А дело держалось не на людях, а на цепях, и цепи эти были длиннее всякого катка, потому что уходили в прошлое, к тем, кто рыл против французов, и в будущее, к тем, кого ещё не родили.