Я выслушал всё до конца, не перебивая, и потом долго сидел у коптилки и считал — не Кыонга, Кыонга было уже не вернуть никаким счётом, — считал свою ошибку. Он погиб не оттого, что я плохо его выучил. Он погиб оттого, что я выучил его — и ещё многих, и многих до него, и каждого по отдельности, как учат одного, для одного дела, своими руками. А они теперь работали не по отдельности. Они ставили фугасы на одних дорогах, резали проволоку у одних баз, ходили по одним тропам — и не знали друг про друга, и закладывали смерть друг другу под ноги, сами того не желая. Я раздал ремесло по рукам, а нити между руками не натянул. Заноза была теперь не одна. Но и заноз, воткнутых вслепую в собственную ладонь, тоже стало много.
* * *
— Это не твоя вина, — сказала Май.
Она вернулась в ту ночь из дальней зоны, и я рассказал ей про Кыонга — не как командир докладывает связному о потере, а как человек, у которого что-то ноет и не отпускает, говорит единственному, кто поймёт. Она слушала, сидя на пятках у коптилки, перебирая свою связку донесений теми точными пальцами, что не дрожали никогда. И сказала это — «не твоя вина» — ровно, без утешения, как говорят правду, а не ласку.
— Моя, — сказал я. — Я их сею, а кто где сеет рядом — не знаю. Они слепые друг для друга. Слепой сеятель рядом со слепым. Так и будут подрывать своих, пока я не свяжу их в одно.
Она перестала перебирать бумаги. Подняла на меня глаза — и в них я увидел то, чего не видел прежде: она поняла раньше меня, к чему я веду, и это её не испугало, а собрало.
— Нить, — сказала она. — Тебе нужна нить. Кто где, что заложил, куда не лезть. Чтоб один знал про другого ровно столько, сколько надо, и ни на слово больше.
— Ровно столько, сколько надо, — повторил я. — Чтоб не вышло, что один взятый расскажет про всех. Знаешь, кто умеет такое плести?
Она не ответила вслух. Она просто чуть наклонила голову — мол, спрашиваешь, будто сам не знаешь, — и снова взялась за связку, и я понял, что нить у моей школы теперь будет, и плести её будет та, что плела уже всё сообщение зоны, и что я только что, сам того не заметив, отдал ей половину своей войны. Я смотрел, как она вяжет узел на связке — туго, аккуратно, перевязывая криво легший заново, — и думал, что в той, прошлой жизни меня учили: командир, который складывает в одни руки слишком много, готовит себе беду в день, когда этих рук не станет. Меня этому учили. Я это знал. И всё равно отдавал ей всё больше, потому что не отдавать было нельзя, а с ней — можно.
* * *
Кыонга я внёс в свою казну не вещью, а правилом.