Мы ушли из зоны последним выходом перед рассветом — горстка живых из того, что было школой под американской базой, — и я уходил последним, как обещал себе, и на пороге земли оглянулся на неё в темноте, хоть видеть было нечего.

Шау остался в ней. Вынести его последним узким выходом, по воде, на четвереньках, не было ни сил, ни смысла, ни — я думаю — права: он сам сказал, что останется в своей земле, и земля приняла его слово раньше моего. Я завалил за ним горло, которое он держал, — обрушил свод, как он меня учил обрушивать, одним рывком бечевы, — и тем закрыл ему вход, чтобы ни крыса, ни отвал не добрались до старика. Он лёг в запечатанной норе, которую сам рыл, под выскобленной землёй, и лучшего камня над ним, чем вся эта земля, поставить было нельзя. Я не плакал. Я разучился, кажется, ещё в той жизни, а в этой так и не выучился заново. Я просто внёс его в казну щепотью глины и пошёл.

* * *

Семя ушло прежде нас, и в этом было всё оправдание того, что мы уходили.

Май увела его по сети за недели до катка — людей, что умели и учили, мастеров, что вытапливали взрывчатку, связных, что знали тропы, моих выученных, что несли школу в руках и в голове, — увела поштучно и группами, в дальние зоны, за пределы клина, туда, куда не доставал отвал, рассеяла так, чтобы выскоблить было нельзя: нет одного места, где всё, — есть сто мест, в каждом по горсти. Я отдавал приказ уходить, и приказ этот был самый тяжёлый из всех, что я отдавал, потому что отдать землю живому командиру тяжелее, чем лечь на ней мёртвым. Но теперь, уходя по запечатанной земле, я видел плод этого приказа: каток прошёл по пустому. Он соскрёб глину, запечатал норы, увёз деревни — и не достал ремесла, потому что ремесло я успел снять с этой земли, как снимают урожай перед бурей, и спрятать в ста амбарах разом.

Я шёл дальними тропами сети, той самой паутиной, по которой ходил весной с Май, — только теперь по ней текло в одну сторону всё живое из-под катка, и я был лишь одной из тысяч капель этого тока. И на этих тропах я впервые увидел, чем стала школа за год. В дальней зоне, в чужой нижней камере, я застал, как мой выученный — тот самый Хунг из первой четвёрки, что собирал мне рекрутов, — учит своих: молодых, чужих, незнакомых мне, у куска их же проволоки, тем самым словам, какими начинал я. «Чудес не ждите. Героев не надо. Мне нужен живой, который сделает дело и вернётся». Он говорил моими словами, не зная, что они мои, потому что для него они были уже его, и за ним стояли его выученные, которые понесут их дальше, не зная уже и про Хунга. Семя дало всходы, и всходы дали семя, и остановить это было нельзя — ни отвалом, ни громом с неба, ни листовкой, ни даже мной самим, если бы я вдруг захотел.