* * *

Май я нашёл в той же дальней зоне на третью ночь пути, и встреча наша была короткой, как все наши встречи, и сказано в ней было мало, как всегда, и в этом малом — всё.

Она знала про Шау прежде, чем я сказал, — весть бежит по сети быстрее ног. Она не сказала ни «жаль», ни того пустого, что говорят, когда нечего сказать. Она протянула руку и тронула на мне старое — то место на груди, где под блузой холодила латунь и где теперь лежала ещё и щепоть глины Шау, — тронула, как трогают чужую рану, чтобы дать понять, что знают, где болит, и убрала руку.

— Семя в земле, — сказала она. — Всё, что ты вынул, я развела по дальним зонам. Не выскоблят. — Она помолчала. — Ты сделал, что хотел. Школу не убили. Её теперь нигде нет — и оттого она везде. — И добавила тише, тем голосом, каким говорила то, что берегла: — А землю вернём. Не мы, так выученные нами. Земля дождётся. Шау это знал. Оттого и остался в ней спокойно.

Я смотрел на неё — целую, собранную, живую, лучшую связную клина, что увела зерно из-под катка и сама уцелела, — и думал, что из всего, что я отдал этой войне за два года, она была то единственное, чего я отдавать не хотел и что война мне всё-таки до сих пор не взяла. Я не сказал ей этого. Я никогда не говорил ей этого вслух. Но в этот раз, на третью ночь, в чужой зоне, над пеплом отданной земли, я задержал её руку в своей на один лишний удар сердца — дольше, чем следует командиру, — и она не отняла. И это было больше всех слов, какие мы могли бы сказать и какие были бы меньше правды, чем это молчание.

* * *

Дорога из мёртвой зоны в дальние, куда ушло зерно, была долгой, и на ней я увидел своими глазами то, ради чего отдал клин, — увидел, что школа жива, и что отдал я не зря.

Я шёл по сети, по той паутине, что вила Май, и теперь по ней текло в одну сторону всё живое из-под катка, и я был одной из тысяч капель этого тока. И на каждом узле, где я останавливался отлежаться днём, я находил кусок того, что снял с клина: тут — мастер из дядюшкиной мастерской, ставящий литьё заново; там — тётушка Сау с госпиталем, уже принимающим раненых из новых зон; здесь — мои выученные, учащие чужих мне, незнакомых мальчишек тому, чему я учил их, моими словами, которых они уже не помнили, что мои. Зерно, рассеянное перед бурей, всходило по всему краю, и всходов было не сосчитать, и ни один каток не выскоблил бы их все, потому что не было одного места, где всё, — было сто мест, в каждом по горсти.

В одной из дальних зон я застал Хунга — того из первой четвёрки, что стал мне правой рукой и кого я отправил за реку строить целый куст сети. Он не ждал меня, и встреча наша вышла короткой и хорошей. Он учил — у куска проволоки, в чужой нижней камере, молодых, незнакомых, тем самым словам, какими начинал я: «Чудес не ждите. Героев не надо. Мне нужен живой, который сделает дело и вернётся». Он говорил это, не зная, что я стою в проходе и слушаю, и говорил как своё, потому что для него это было уже его, и за ним стояли его выученные, что понесут это дальше, не зная уже и про Хунга. Я смотрел и думал: вот оно. Вот ради чего отдан клин. Не я учу сотню — Хунг учит сотню, которую я научил учить, и сотня эта учит тысячу. Меня выкопают — а это не выкопать. Я сделал себя ненужным, и в этом была моя победа, хоть с виду она была похожа на потерю всего.