Бо я тоже нашёл — в той зоне, куда отправил его с тётушкой Сау из-под катка. Он вырос за те недели, как вырастают на войне, рывком; он встретил меня тем своим взрослым взглядом, в котором теперь было меньше детского страха и больше того спокойствия, какому я его учил, — уменью уцелеть. Он не бросился ко мне, как бросился бы прежде, — он подошёл, и встал рядом, и сказал тихо: «Ты пришёл. Я знал, что придёшь». Я обещал ему, отсылая, что найду его, когда схлынет каток, и сдержал обещание, и в том, что сдержал, было больше, чем в иной выигранной схватке: я не закопал второго мальчишку, которого берёг, я нашёл его живым, как обещал, — и тем хоть на каплю закрыл свой давний долг по Зунгу, которого спрятал в надёжное место и не нашёл живым никогда. Бо стал при тётушке Сау, в госпитале, учиться лечить, а не убивать, — и это было ровно то, чего я для него хотел: не семя войны, а семя народа, тот, кто отстроит, а не тот, кто разрушит.

И Май я нашёл — об этом я уже сказал, о той короткой нашей встрече, где сказано было мало, а в малом всё. Она увела зерно и сама уцелела, лучшая связная клина, и теперь вила сеть на новом месте, шире прежней, потому что выскобленный клин выгнал в дальние зоны столько народу, что нитей стало больше, чем рук, чтоб их вязать. Мы стояли с ней над пеплом отданной земли — не над самим пеплом, до него было четыре ночи пути, а над вестью о нём, — и держались за руки дольше, чем следует командиру и связной, и молчали, и в молчании этом было то, что война у нас не взяла: что мы оба живы, оба уцелели, и что земля, которую мы отдали, дождётся нас, как дождётся всех, кого мы на неё вернём. Зерно было в земле. Мы были живы. Этого хватало, чтобы начать снова, и мы оба знали, что начнём.

* * *

На том пути по дальним зонам я встретил собственную тень — встретил легенду о призраке Кути, ушедшую так далеко вперёд меня, что я сам в ней уже не помещался, и это было одно из самых странных переживаний обеих моих жизней.

В дальней зоне, куда меня привела сеть, я заночевал в ячейке, где меня не знали в лицо — знали только как пришлого связного, идущего по делам округа. И вечером, у коптилки, тамошний молодой командир, не зная, кто перед ним, стал рассказывать новичкам про призрака Кути — про меня, — и рассказ его был про меня и не про меня разом. В нём я учил мёртвых вставать; в нём я уходил сквозь землю и проходил сквозь проволоку; в нём я в одиночку положил батальон и отпустил американского полковника, поглядев ему в глаза так, что тот поседел. Кое-что в этом было правдой, обросшей небылицей; кое-что — чистой небылицей; а в целом это был уже не я, а тот, кем меня сделала молва, — дух земли, заступник, которого зовут, когда приходит каток, и который не умирает, потому что его нельзя убить, его и нет толком, он везде.