Вещи у меня от него не осталось — нечего было взять с того, от чего ничего не осталось. Осталось правило, которое я с того вечера вбивал в каждого нового, в первый же час, рядом с проволокой: где работаешь, там сперва спроси, не работал ли до тебя другой. Не лезь в чужую землю, не зная, что в ней уже лежит. Слепая храбрость убивает своих вернее вражеской пули. Я повторял это, пока они не начинали повторять за мной, и каждый раз, повторяя, видел перед собой не мост и не чужой невзорвавшийся заряд, а лицо нетерпеливого мальчишки, которого выпустил на одну меру раньше, чем следовало.

Так в моей горькой казне завелась первая строка, которую нельзя было потрогать. До Кыонга я носил в кармане пуговицы, пряди, гнутые гильзы — вещи мёртвых. С Кыонга я начал носить и правила мёртвых: каждое купленное чьей-то жизнью, каждое вбитое в живых, чтобы их жизней не покупать той же монетой дважды. Шау, когда я сказал ему об этом, пожевал, сплюнул красным и обронил, что у него таких правил — на три войны, и что самые крепкие из них куплены именно так, и иначе крепкими не бывают. Я ему поверил. У старика, что рыл первые лазы против французов, казна была старше моей на целую войну, и носил он её, не сгибаясь.

* * *

Нить, которую Май стала плести после Кыонга, спасла нас в первый же месяц, и спасла так, что я понял её цену не умом, а холодом в животе.

В соседней зоне двое наших, не знавших друг про друга, готовили в одну ночь два дела на одной дороге — один минировал брод, другой закладывал фугас под мост в полукилометре ниже. Прежде, до нити, они так и пошли бы вслепую, и тот, что шёл к мосту, прошёл бы бродом, где уже стояла мина товарища, и лёг бы на ней, как лёг Кыонг на чужом заряде. Но теперь между ними была Май — вернее, её нить, тонкая, разведённая так, что один знал про другого ровно столько, сколько нужно, чтоб не наступить, и ни словом больше. Связной, ведший учёт по тому углу, свёл их сроки на бумаге прежде, чем они свели свои заряды в земле, и развёл: этому — нынче, тому — завтра, и брод нынче не трогать, по нему пройдёт свой. Никто не лёг. Дело сделали оба, порознь, и оба вернулись.

Я узнал про это от Май буднично, между прочих донесений, и она сама не придала тому особого веса — для неё это была обычная работа нити, развести, чтоб не столкнулись. А я сидел и думал, что вот так, тихо, без боя, без выстрела, одной бумагой и одной головой, она сберегла жизнь, которую я бы недосчитался поутру и оплакал, не поняв даже, отчего, — решил бы, подорвался по неосторожности. Сколько таких смертей она отвела, я так и не узнал: отведённую смерть не считают, её попросту нет, и в этом вся беда незаметной работы — её цену видишь только когда её не сделали. Я стал ценить Май после того случая ещё на одну меру выше, а мера эта была уже такая, что выше некуда: я отдавал ей половину войны и понимал, что отдаю в руки вернее своих.