Я рассказал ему — не всё, но больше, чем кому, кроме Май, — про то, что во мне утекает память и прирастает чужая, про две памяти, про то, что становлюсь не тем, кем был. Я думал, он сочтёт это контузией или бредом. Он не счёл. Он выслушал и сказал странное: «Это не беда. Это милость. Те, у кого одна память, носят своих мёртвых, пока сами не сломаются под ношей, — я таких видел, они спивались или пускали себе пулю. А у тебя ноша делится надвое, в две памяти, и оттого ты её донесёшь дальше. Прирастай к этой земле, мальчик. Кто прирос, тот выдержит. Кто не прирос, того война выдует, как ветер выдувает того, кто не пустил корней». Я не знаю, понял ли он, о чём я на самом деле, — про время, которого ещё нет, я ему не сказал, — но совет его лёг мне точно, как ложится верное слово, и я носил его потом: прирастай к земле, кто прирос, тот выдержит.

Утром мы ушли от Старика дальше, и я больше его не видел, и не знаю, пережил ли он каток, что катился и на его зону, или лёг наконец, перестав быть последним, кто помнит. Но та ночь дала мне то, чего не давали книги ни одной из моих жизней: я увидел, чем кончается путь, на который я встал, — не славой, не победой, а вот этим, стариковским, сухим, без жалости, уменьем пережить и помнить, быть последним звеном, держащим цепь. Я шёл назад через треугольник и думал, что, может, и я когда-нибудь стану таким Стариком в глухой зоне, последним, кто помнит Шау, и Бая, и Май, и всех, кого ношу, — и что это будет не худший конец, потому что последний, кто помнит, держит всех, кого помнит, в живых, пока жив сам. А держать мёртвых в живых памятью — это, я понял у Старика, и есть та работа, ради которой стоит пережить, тяжелейшая и нужнейшая из всех.

* * *

Сеть, которую вила Май, была живым существом, и я понял это, когда увидел однажды, как по ней проходит одна весть через весь край, — увидел не глазами, глазами такое не увидишь, а умом, сложив, как доходит до меня то, что случилось за три зоны.

Весть шла не по проводу и не с гонцом, скачущим напрямик, — таких давно бы перехватили. Она шла по живой паутине из рук в руки, из уст в уста, от узла к узлу, и каждый узел знал только своих соседей и передавал дальше, не зная ни начала, ни конца пути. Торговка несла её в корзине с зеленью до проволоки; ребёнок передавал у воды; рыбак вёз вниз по реке в долблёнке; старуха договаривала на меже. Весть текла, как вода течёт по руслу, не зная русла целиком, и доходила до меня через дни, обросшая по дороге другими вестями, и я по ней складывал картину всего края, как складывают мозаику из кусочков, принесённых разными руками.