Я не стал в ту ночь делать ничего громкого. Громкое выдало бы тайну хода, а тайна стоила дороже всякого громкого. Мы сделали тихое: я снял на ощупь и на слух всё, что можно снять, лёжа под врагом, — где у них что стоит, по тяжести поступи и по гулу машин, где склад горючего, где генераторная, куда сходятся провода; я наметил места, под которыми однажды можно будет тихо подвести заряд снизу, из земли, так что они и не поймут, откуда пришло; и мы ушли назад, не оставив ни следа, ни звука, и засыпали за собой ход, и я заложил эту тайну в самую глубину памяти, к тому единственному, что держу накрепко.
* * *
Делом это обернулось позже и не раз, и всякий раз тихо, так что они долго не могли взять в толк, отчего у них в сердце города, за тройной проволокой, под прожекторами и часовыми, вдруг взлетает на воздух склад или глохнет генераторная без всякого налёта снаружи.
Они искали лазутчика среди своих и среди тех вьетнамцев, что работали у них в лагере. Они утроили охрану по периметру, не понимая, что враг приходит не через периметр, а снизу, из земли, на которой они стоят. Тёрнер, я думаю, понял первым — он один был способен понять, — и я знаю, что понял, потому что после третьего такого случая на плеши появились бурильные машины, и они стали бить шурфы внутри собственного лагеря, ища под собой пустоту, и кое-где её находили и заливали, и пару старых ходов мы так потеряли. Он догадался, что сидит на нашем чердаке. Но всю паутину корней под выскобленным лесом он перекопать не мог — её было слишком много, она уходила слишком широко, она была старше его базы на две войны, — и сколько он ни бурил, а у него под полом всё равно оставалась наша земля, и в этой земле ходил, когда вздумается, призрак, которого он искал поверху, а тот лежал у него под кроватью и слушал его сны.
Тоан после той первой ночи под базой переменился — я заметил и взял на ум. Он лежал тогда рядом со мной под врагом и слушал тот же чужой смех и ту же песню из радио, и в нём, я видел, что-то сместилось и затвердело. Он понял в ту ночь телом то, что прежде знал словом: что их сила, такая огромная сверху, снизу так же уязвима, как всякая чужая сила на чужой земле, — что в неё можно войти из-под пола и тронуть за самое сердце, и она этого даже не почует. С той ночи в его ровной глубокой злости появилась цель и форма, и цель эта была — туда, под базу, к сердцу. Я тогда не придал этому довольно значения. После придал, да было поздно. Но это, как и всё дорогое в той войне, случилось в свой черёд, и не здесь о том сказ.