База их встала на нашей земле наспех, по-хозяйски, с уверенностью силы, которая не привыкла, чтоб у неё было «под». Они выскоблили лес, выровняли плешь, набили её палатками, бетоном, складами — и не подумали как следует о том, что под выскобленной плешью осталась та же земля, в которой мы жили двадцать лет и в которой наши ходы расходились во все стороны, как корни срубленного дерева, что живут и после того, как ствол свалили. Часть этих ходов уходила прямо под проволоку, под капониры, под склады — туда, куда мы рыли ещё тогда, когда здесь стоял лес и о базе никто не помышлял. Каток срезал лес. Корни остались. И по этим корням можно было пройти под самое сердце их города, не вылезая на свет.
Шау, пока был жив, водил меня этими старыми ходами и посмеивался беспалой своей усмешкой: они, мол, думают, что сидят на нашей крыше, а на деле сидят на нашем чердаке, и мы под полом ходим, когда вздумается. Старая французская гордость землекопа цвела на этом особенно пышно: он рыл эти ходы против французов, не думая, что они переживут две войны и выведут его внуков под кровать к американцам. Я тогда же стал думать, как обратить это знание в дело, — потому что знание, не обращённое в дело, в нашей войне было роскошью, которой мы не могли себе позволить.
* * *
Я пошёл под базу сам. Такое не доверяют — такое делают своей рукой или не делают вовсе, потому что цена ошибки тут не своя жизнь, а вся тайна старых ходов, которую нельзя отдать врагу ни за что: узнай они, что мы ходим у них под полом, — и они перекопают всю плешь, и корни срубленного дерева умрут наконец по-настоящему.
Я взял двоих — Тоана и ещё одного, тихого, из тех, что умеют не дышать, — и мы ушли под базу ночью, старым ходом, тем самым, что рыл Шау против французов. Ход был древний, осыпавшийся, низкий — местами приходилось лежать плашмя и протискиваться боком, выдыхая весь воздух, — и чем дальше мы уходили под плешь, тем сильнее становился над нами тот глухой механический гул, что я слушал столько ночей с межи: движки, помпы, генераторы, тяжёлая поступь города, не знающего, что у него под полом. А потом гул раздался вширь, навис, и я понял, что мы под самым их сердцем, и остановил своих, и мы лежали в той древней глине, не дыша, и слушали врага сверху так близко, как не слышали никогда: шаги часового по плитам, чужую речь вполголоса, лязг котелка, смех, обрывок песни из их радио. Над нами жил, спал, ел и смеялся целый город, отделённый от нас тремя метрами земли, и не знал, что мы лежим под ним и считаем его шаги.