Я остался без преимущества. Весь первый год я воевал, зная наперёд, — и тайно опирался на это знание, как опираются на спрятанный нож: вслух не показываешь, но знаешь, что он есть. Теперь ножа не было. Осталось ремесло — то, что в руках, то, что в голове из выучки, а не из пророчества. И, странное дело, я не почувствовал себя слабее. Я почувствовал себя честнее. Призрак Кути всё это время крал у будущего подсказки. Теперь призраку придётся воевать, как воюют все, — на ощупь, в темноте, тем, что в руках. Может, оно и к лучшему. Подсказки кончились бы всё равно, а руки — пока со мной.

* * *

Май пришла, когда я сидел над казной.

Я не раскладывал её при людях — только наедине, в глухом колене, при коптилке, как в тот дождливый вечер полгода назад. Теперь в тряпице прибавилось. Гнутая гильза Кху, пуговица тётушки Хоа, прядь Зунга, латунь Тёрнера, речной камешек Дыка — и две новых, безымянных вещью, но не памятью, строки: правило Кыонга и теперь рука Бая, которой в казне не лежало, потому что руку похоронили отдельно, по обычаю, но которая всё равно вошла в счёт. Май присела рядом, как умела, — беззвучно, ниоткуда, — и долго молчала над разложенным, как молчат у соседского очага, к которому подсели греться, не спрашивая.

— Ты другой стал, — сказала она наконец. Не упрёком. Она вообще не упрекала. — С весны. Раньше ты глядел сквозь нас всех куда-то. Будто читал то, чего тут нет. Теперь глядишь на то, что есть. — Она тронула пальцем латунь, не беря. — Стал тяжелее. И ближе.

Она подошла к моему провалу вплотную и снова, как тогда, не сорвалась в него и не заглянула. Она чуяла во мне шов — ту трещину между тем, кем я был внутри, и тем, кем меня звали, — чуяла с первого дня и не лезла, потому что у самой была трещина не меньше, выжженная напалмом в Анхо. Я мог бы сказать ей всё. Один раз за весь этот год я был к этому близок — там, над казной, при свете, с её рукой в пяди от моей. Сказать: я не Тхай, Май. Я пришёл из времени, которого ещё нет, и знал, чем всё кончится, и теперь не знаю, и оттого впервые по-настоящему здесь, с тобой, а не сквозь тебя. Я не сказал. Не потому, что не верил ей, — потому, что это знание ничего бы ей не дало, кроме лишней ноши, а нош у неё и так было через край. Я промолчал. И в этом молчании отдал ей больше, чем отдал бы словами.

Она поправила прядь Зунга на тряпице — ту, что всегда поправляла, двумя пальцами, бережно, как закрывала когда-то мальчишке глаза, — и убрала руку. И сказала, глядя в коптилку, не на меня:

— Что бы ты ни читал раньше и что бы ни перестал читать теперь — ты здесь. С нами. Этого довольно. Об остальном молчи, если так легче. Я умею молчать рядом.