* * *

Раз я обратил их зрячую силу против них же — взял облаву, что шла по наводке перебежчика, и сделал так, что наводка эта стала им капканом, а не ключом, — и этот случай я после ставил школе в пример того, как из беды делают оружие.

Я узнал заранее, через сеть, что готовится облава и что вести её будет хой чань, знающий наш угол. Прежде такое известие значило одно — стягивать людей, бросать схроны, спасаться. Но в этот раз я рассудил иначе. Перебежчик знает наши адреса — старые, те, что знал, уходя. Значит, он поведёт их по старым адресам, уверенный, что ведёт верно. А старые адреса я могу обратить в ловушку: оставить их с виду живыми, а на деле пустыми и заряженными, и встретить облаву не там, где она ждёт нас, а там, где мы ждём её, по её же наводке.

Так и сделали. Схроны, которые перебежчик знал, мы вычистили от живого, но оставили в них приметы жизни — дымок над бездымным очагом, пущенный нарочно, свежий след, — чтоб наводчик привёл их туда уверенно. А вокруг этих пустых, заряженных схронов я посадил школу — с веером срубленного железа, с фугасами на проводе, с засеянными тропами отхода. Облава пришла по наводке, точно, как по адресу, — и адрес оказался капканом. Они окружили пустой схрон, ожидая взять нас спящими, а взяли веер и фугас; их реакция кинулась по тропам, которые наводчик считал нашими путями бегства, — а тропы были засеяны зубами. Зрячая их сила, что вёл перебежчик, привела их не к нам, а в наш капкан, и чем точнее он вёл, тем вернее они в него входили.

Перебежчик, я думаю, понял в тот день, что его наводка обратилась против тех, кому он служил, и это, должно быть, было ему страшнее всякой нашей мести: он предал своих, чтоб служить чужим, а вышло, что и чужих он привёл в гибель своей же изменой. Я не знаю, что с ним сталось после, — выжил ли в том капкане, спросили ли с него за провал свои новые хозяева. Но я знал, что урок этого дня пойдёт по их стану: что наводкам перебежчиков нельзя верить вслепую, потому что призрак Кути обращает их наводки в капканы. И это подтачивало их зрячую силу вернее, чем гибель одной облавы: я заронил в них недоверие к собственным глазам, к перебежчикам, на которых они оперлись, — а войско, переставшее верить своим глазам, слепнет хуже, чем войско вовсе без глаз.

Я рассказывал эту облаву школе как образец того, что у всякой беды есть изнанка, которую можно обратить в оружие, если думать холодно, а не пугаться. Перебежчик, знающий наши адреса, — беда; но беду эту можно обратить, если самому знать, что он знает, и зарядить то, что он знает, против него. Враг, ставший зрячим нашими глазами, — беда; но и зрячего врага можно ослепить, заставив его глаза лгать ему. Вся наука той войны была про это: не сила, а ум; не отчаяние перед бедой, а холодный поиск её изнанки. Я выучился этому в обеих жизнях и раздавал школе как, может быть, важнейшее: всякая беда — это ещё не приговор, приговор — это растеряться перед бедой; кто не растерялся, тот и из наводки перебежчика делает себе капкан на врага.