Она умела. Двое холодных людей сидели над одной тряпицей с мёртвыми, и молчание это было теплее всех слов, какие мы могли бы сказать друг другу и какие были бы ложью. У каждого из нас было по две памяти — та, что до, и эта. Только её «до» сгорело в одну ночь и осталось пеплом, который можно потрогать. А моё «до» ещё даже не родилось и утекало из меня, не оставив пепла. И всё же мы сидели над одной тряпицей, и обе наши памяти грелись об один огонёк, и это было всё, что война нам оставила, и этого хватало, чтобы не замёрзнуть.

* * *

Наверх я вышел к Шау. Он сидел на бруствере лицом на восток, как сидел всегда, положив на колено беспалую руку, и смотрел за реку, где стоял их нетронутый город.

— Бай говорит, при школе останется, — сказал старик, не оборачиваясь. — Хорошо. Калеченый учитель лучше целого героя. Целый герой думает, что не помрёт. Калеченый знает, что помрёт, и оттого учит беречься. — Он пожевал, сплюнул красным. — Я при французах руку оставил и только тогда выучился рыть как надо. Пока две было — рыл храбро. Стало полторы — стал рыть умно.

Я сел рядом. За рекой светился и гудел их завод войны, целый, ничего ещё не знающий о том, что собирался обрушить на нас его новый хозяин с коротким сроком.

— Большое скоро придёт, дядя Шау, — сказал я. — Такое, какого ты и при французах не видел. С неба и катком. Будут скоблить до глины.

Старик долго молчал, глядя на восток. Потом медленно сжал на колене беспалую руку в кулак.

— Значит, будем рыть глубже, — сказал он просто. — Глубже, чем их каток достанет. Земля своих прячет, мальчик. Надо только уйти в неё достаточно глубоко. — Он повернул ко мне тёмные глаза в морщинах, спокойные, без страха, потому что бояться в его возрасте и после его войн было уже нечем. — Завтра покажу тебе, как роют четвёртый ярус. Я его при французах рыл один раз. Думал, не пригодится больше. Пригодилось.

* * *

Память моя о той жизни уходила не только знанием будущего — уходило и то, что прежде казалось несъёмным, само вещество, из которого был сделан Сергей.

Я заметил это однажды на пустяке, и пустяк этот напугал меня больше иного боя. Я хотел про себя, для себя одного, назвать какую-то простую вещь на своём прежнем языке — на том, на котором думал, ругался и видел сны всю первую жизнь, — и не назвал. Слово не пришло. Я знал, что оно есть, что оно было моим, что я говорил им тысячи раз, — а на ощупь его не было, как не было года, когда кончится война. Я попробовал другое слово, третье — и они приходили туго, через силу, выцветшие, будто я вспоминал не родную речь, а чужую, плохо выученную в школе и давно брошенную. А вьетнамские слова, Тхаевы, шли легко, сами, первыми, опережая прежние, — и я понял, что думаю теперь на его языке, а на своём только перевожу, и перевожу всё хуже.