Я не знал, бояться этого или нет. В той, прошлой жизни у меня, кажется, никого не было, кто заплакал бы, узнав, что Сергея больше нет, — иначе память хранила бы их лица крепче всего, а она их не хранила вовсе. А здесь были — Май, Шау, Бай, мои выученные. Может, оно и милосердно: уйти не разом, не пулей, а так — растворившись в человеке, у которого есть кому его помнить. Я отгонял эти мысли. Они были ни к чему перед большим, что надвигалось. Перед большим нужны были руки, а не родословная, — это я усвоил у Шау твёрдо.

* * *

К концу месяца земля была готова — глубокая, разветвлённая, с водяными затворами и воздушными карманами, с запасом на долгую тьму, с ярусами, разнесёнными так, чтобы гибель одного не была гибелью всех. Я прошёл её всю, до последнего четвёртого колена, на четвереньках и ползком, проверяя своды, и под конец сел в самой глубине, у воздушного кармана, где на ладони дрожал слабый ток воздуха, выведенный наверх за полкилометра под канал, и долго слушал эту землю.

Она была готова принять каток и пережить его. Я знал это ремеслом, а не пророчеством, и оттого верил этому крепче, чем верил когда-либо своим подсказкам из будущего. Карабин Кьема стоял у стены рядом — старый, перечищенный, переживший двух хозяев и обоих закопавший; я знал, что закопает и третьего, и впервые подумал спокойно, без вызова, что третьим могу оказаться я. Это не испугало. Под этой землёй, ушедшей вглубь от всякого катка, бояться смерти было так же не к месту, как бояться её Шау в его годы. Я вышел наверх в ночь, на дамбу, лицом на восток. За рекой светился их город — ровно, сыто, ничего не зная о том, что его новый хозяин уже отдал приказ и что железо уже катят к реке. Земля подо мной ушла вглубь и ждала. Небо надо мной ещё молчало. Я считал ночи, которые нам остались, и сбился со счёта, потому что их оставалось мало.

* * *

Раз, когда рыли пятый ярус — глубже, чем рыл когда-либо даже Шау, — земля едва не забрала нас прежде катка, и старик в тот час показал мне, чего стоит его наука и чего стоит он сам.

Мы шли вниз сквозь плывун — слой мокрого песка, что в глубине лежит, как затаившийся зверь, и, потревоженный, идёт за лопатой, заполняя ход быстрее, чем ты копаешь. Молодой землекоп, рывший впереди, вскрыл плывун неудачно, и песок пошёл — потёк в ход, поднимаясь на глазах, и парня прихватило по пояс, и он закричал, и в крике этом был тот древний ужас погребаемого заживо, что глуше всякого страха в бою. Я был рядом и рванулся его тянуть — и Шау остановил меня беспалой рукой, жёстко, как останавливают дурака. «Не тяни, — сказал он. — Утянешь обоих. Плывун держит, как глина не держит. Дай крепь». И он, старик, в тесноте, по пояс в идущем песке, не торопясь, тем спокойствием, что страшнее всякой спешки, заводил доски, расклинивал, ставил крепь поперёк потока, отжимая песок, — и отжал, и остановил плывун, и мы вынули парня, обмершего, но живого, и Шау сел рядом, отдуваясь, и сказал, что плывун — это не земля, это вода, прикинувшаяся землёй, и что с водой не борются силой, с водой борются терпением и крепью, потому что воду не передавишь, воду надо отжать и отвести.