Я носил. Латунь Тёрнера и повязка Куана легли в тряпице рядом — два моих долга, серые глаза за рекой и тихие руки в красной глине, — и оба эти долга я с той ночи нёс на груди, и оба они тянули в одну сторону: к тому, что надвигалось с севера и что должно было решить, останется ли вообще земля, в которой я хоронил своих и свои грехи.

* * *

То, что я закопал Куана как своего, не все поняли, и за это понимание мне пришлось ответить — не им, так Таму, а через Тама и округу.

Свои разделились молча, без споров, но я читал это по лицам. Одни — те, кто терял от Куановых наводок товарищей, — глядели косо: предателя хоронят в канаве лицом вниз, а не как бойца, и то, что командир закопал хой чань по-людски, было им как соринка в глазу. Другие — и таких было больше — поняли по-своему: раз командир похоронил его как своего, значит, и нас, если оступимся и вернёмся, не бросит в канаву, и в этом была та самая порука, на которой я держал верность вернее страха. Я не объяснялся ни перед теми, ни перед другими. Командир, что объясняет каждый свой шаг, перестаёт быть командиром; я сделал, что считал верным, и дал им самим разобрать, что это значит.

А Там пришёл объясняться сам — по своей части, потому что похороны хой чань как героя могли лечь в чью-нибудь сводку доносом на меня: вот, мол, призрак привечает перебежчиков, своих хоронит вместе с предателями, неясно, на чьей стороне. Полгода назад Там сам бы такое и написал. Теперь он пришёл предупредить, что такое могут написать другие, и спросить, как ему отписываться в округ, чтоб прикрыть. Я сказал правду, и пусть пишет правду: Куан был выучен мной, сломлен не злом, а добротой и лагерем, и закрыт моей рукой за то, что предал, а похоронен как свой за то, что был свой, пока его не сломали; и что наука, которую я из его гибели вынул, спасла и спасёт больше, чем стоила его измена. «Напиши так, — сказал я, — и если округ этого не примет, пусть пришлёт того, кто примет, и я ему объясню над могилой». Там подумал и сказал, что напишет так, и что, пожалуй, и сам теперь так думает, хоть год назад думал иначе.

Он переменился за этот год сильнее всех, кого я знал. Книжник, что искал во мне шпиона и держал перо наготове против меня, стал тем, кто прикрывал меня перед округом и спорил за мою правду как за свою. Я спросил его раз, отчего он так переменился. Он ответил не сразу — он, как Шау, отвечал, взвесив, — а потом сказал, что переменился не он, а то, что он видел: брошюры, по которым он сюда ехал, писали про народную войну гладко, а вживую она оказалась не гладкой, а вот такой — с Куанами, с лагерями, с похоронами предателя как своего, — и что либо надо было признать, что брошюры врут, либо что я враг, и что он сперва выбрал второе, как легче, а потом, нагляделся, выбрал первое, как честнее. «Я теперь, — сказал он, — пишу не то, что в брошюре, а то, что вижу. За это меня самого однажды спросят. Но врать в сводках — хуже, чем спросят: на вранье в сводках армии и гибнут». Я зауважал его за это больше, чем за все его прежние правильные слова. Человек, что научился писать в сводку правду против брошюры, дороже десяти, что пишут гладко.