Повязку Куана я в ту ночь убрал в казну надолго и не доставал потом без нужды. Но всякий раз, уча школу ремеслу молчания, я держал её в уме — белую тряпку хой чань, снятую с рукава того, кого я выучил всему, кроме как держаться. Она была мой самый горький учебник, и я листал её мысленно перед каждым новым набором, чтоб не наделать новых Куанов из тех, кому не дал лекарства. Куан работал в моей школе и мёртвый — учил меня не плодить себе подобных. Странная служба для предателя, но в той войне служили и так, и я принимал эту службу, потому что отказаться от неё значило бы похоронить Куана во второй раз, теперь уже начисто, а я хоронить дважды не любил.

* * *

Я думал после долго о том, что в той войне мне выпало особое, не всякому командиру выпадающее, — закрывать своей рукой тех, кого сам же и сделал тем, кем они стали. Кыонг, выпущенный на меру нетерпения раньше срока. Куан, выученный всему, кроме как держаться. Тоан, выкованный острее, чем отточена его совесть. Те перебежчики, что вышли из моей же школы и которых я слал ловить своих же. Все они были моей работы — и доброй, и недоделанной разом, — и за всех я платил сам, своей рукой или своей виной.

Учитель тем и отличается от простого бойца, что отвечает не только за то, что сделал сам, но и за то, что сделали те, кого он выучил, — и за добро их, и за зло, и за гибель, и за измену. Я взял на себя эту ответственность, открыв школу, и она не имела дна: всякий выученный мной был отчасти мной, и всякая его ошибка — отчасти моей, и всякая его гибель ложилась в мою казну, потому что я вложил в него руку. Один отвечает за одного — за себя. Учитель отвечает за всех и за всё, что из них вышло, и нести эту ответственность тяжелее, чем нести оружие, потому что оружие кладёшь на землю отдыхать, а это не кладёшь никогда.

И всё же я не жалел, что взял эту ношу. Без неё я был бы чище и легче — один боец, отвечающий за себя, гибнущий за себя, кончающийся собой. С ней я был тяжелее и грязнее — учитель, отвечающий за сто рук, преданный частью их, оплакивающий часть их, закрывающий часть их своей рукой, — но в этой тяжести и грязи было то, чего не было в чистоте одиночки: продолжение. Я кончался не собой, а ими, и часть их была мной, и оттого, закрывая Куана или Тоана, я закрывал часть себя, и это было больно, но это и значило, что я в них живу, а они во мне, и что смерть любого из нас — не конец, а лишь убыль того общего, что мы составляли. Я выбрал эту тяжёлую, грязную, бездонную ответственность вместо лёгкой чистой гибели одиночки, и выбрал верно, и платил по ней сполна, не торгуясь, потому что иначе незачем было и открывать школу.