Зоя мы похоронили в земле, в боковом колене, и я внёс его в свою казну — не вещью, вещей от него не осталось, а тем, как он спросил «правда ли это будет», и как я ответил «правда». Этот его вопрос и мой ответ я носил потом отдельно, потому что в них была вся та война: молодые умирали, веря старшим, что их смерть не напрасна, а старшие — я, Шау, тётушка Сау — держали эту веру в них до последнего вздоха, не зная сами, сбудется ли, и оттого вера эта была не знанием, а порукой, и поруку эту мы давали кровью своих умирающих. Я обещал Зою, что будет рис на его поле. Я не знал тогда, сбудется ли. После сбылось — наши вернулись, и рис на полях рос снова, — и всякий раз, видя этот рис, я поминал Зоя и тот свой ответ, и ответ оказывался не ложью, а правдой, забежавшей вперёд себя. Может, оттого она и сбывается, такая правда, что в неё верят умирающие. Я не знаю. Я просто сидел с ним, пока он не ушёл, и это было всё, что я мог, и этого было мало, и этого было довольно.

* * *

Под землёй у нас была не только война и не только госпиталь — под землёй у нас была школа для детей, настоящая, с грамотой, и я берёг её, как берёг мастерскую и оружие, потому что понял: народ, разучившийся читать, выскоблить легче, чем народ грамотный.

Детей под землёй к тому году набралось немало — рождённых в норах, как та весна, и приведённых сиротами, как Бо, отбившихся от увезённых деревень. Они росли в темноте, при коптилке, не зная иного неба, кроме свода, иного дня, кроме того, что отмеряют по часам сна да по смене караула, — и я понимал, что если их растить только войной, вырастет поколение, что умеет драться и не умеет жить, а такому поколению нечего будет делать с землёй, когда землю вернут. И я посадил старика-учителя, вынутого из лагеря, учить их грамоте — в той же камере, где тётушка Сау лечила, в стороне от мастерской и от школы войны, — учить буквам, счёту, старым стихам, тому, что делает человека наследником своего народа, а не просто бойцом своей войны.

Я заходил туда смотреть, и это было лучшее, что я видел в той земле. Старик-учитель, бывший за проволокой на волосок от того, чтоб сломаться, выводил теперь на куске их же картона, добытого бог весть где, буквы, и дети повторяли за ним хором, тихо, чтоб не выдать землю, и в этом тихом хоре под сводом было больше будущего, чем во всех моих засадах. Бо учился среди них — он был старше многих, но грамоты не знал, война отняла школу прежде, чем он до неё дорос, — и я видел, как этот мальчишка, которого я учил уцелеть, выводит первые свои буквы тем же упрямым взрослым старанием, с каким держался под огнём, и думал, что вот оно, то, ради чего я не дал ему стать воином: пусть лучше выводит буквы, чем ставит фугас, потому что фугас кончается взрывом, а буквы — наследником.