С того дня Бо учился у меня — не войне, а жизни под войной, искусству уцелеть, — и учился жадно, и я понял, что, может быть, это и есть самая нужная наука из всех моих, потому что воинов в той земле было кому растить, а вот тех, кто умеет просто остаться живым посреди катка, — этих недоставало, а ведь именно они, уцелевшие, и отстроят землю, когда воины полягут. Я растил в Бо уцелевшего — семя народа, а не семя войны, — и берёг его пуще всех своих бойцов, и в нём, через него, Тхай во мне дорастал до конца, заполняя пустоту, что освобождал утекающий Сергей. Бо был мне не сын. Но если бы у меня был сын, я хотел бы для него того же, чего хотел для Бо: не славы воина, а уменья уцелеть и отстроить. Слава воина коротка и кончается в земле. Уменье уцелеть — длинно и кончается рисом на отстроенном поле.

* * *

Бо рос у меня на глазах в того, ради кого, я понял под конец, и стоило вести всю эту войну, — не в воина, а в наследника, и наблюдать это было мне отрадой посреди всего, что отрады не давало.

Он выучился у старика грамоте и читал теперь по складам те старые стихи, что учитель выводил на картоне, и однажды прочёл мне вслух, запинаясь, стих про реку и про того, кто вернётся к родному порогу, — старый, всем в той земле известный с детства стих, — и я слушал мальчишку, читающего по складам про возвращение, и думал, что вот оно, то, что мы сберегаем: не землю даже, а вот эту способность мальчишки, потерявшего всё, читать старый стих про возвращение и верить, что вернётся. Выскобли землю — отроется заново; но выскобли в ребёнке этот стих, эту веру в возвращение — и рыть будет некому и незачем.

Я смотрел на Бо и видел в нём свою ставку на будущее, ту, какой не делал ни на кого больше. На бойцов я ставил в этой войне; на Бо я ставил в той жизни, что будет после войны, — на мир, которого сам, может, не увижу, на отстроенный хутор, на рис, на детей, что родятся уже не под землёй. Бо был мой посланник в это будущее, моё письмо тем, кого я не застану, — и оттого я берёг его пуще себя, не как берегут бойца, а как берегут единственного сына, в котором всё, что не уместилось в твою жизнь, должно уместиться в его.

Я знал, что не доживу, должно быть, до того будущего, в которое посылал Бо. Не потому, что чуял близкую смерть, — а потому, что чуял близкий конец себя, Сергея: память моя утекала, и я становился весь Тхаем, и однажды того, кто помнит, что был Сергеем, не станет, останется один Тхай. И Бо, сам того не зная, был тем, кому я передавал не ремесло — ремесло я передал школе, — а то, что глубже ремесла: веру в возвращение, память о том, ради чего всё, тот старый стих про родной порог. Через Бо я уходил не в пустоту, а в будущее, как через школу уходил в ширь, как через казну уходил в память. Я раздавал себя на все стороны, чтоб пережить себя, и Бо был той стороной, куда я раздавал самое заветное, — будущее, мир, возвращение.