* * *

Жизнь под землёй в мокрый сезон была испытанием, какого не понять тому, кто не сидел в ней неделями.

Сырость въедалась во всё. Глина не сохла, одежда не сохла, кожа на руках и ногах прела и трескалась, заводилась та подземная зараза, что ест ноги тех, кто месяцами не видит сухого, — мы звали её по-своему, лекари наверху звали по-своему, а суть была одна: земля в мокрый сезон ела своих изнутри, медленно, изводя не боем, а гниением. Болели лихорадкой, болели животом от сырого и от дурной воды, теряли людей не от пули, а от хвори, и хоронить таких было тяжелее, чем павших в бою, потому что павший в бою заплатил собой за дело, а сгоревший от лихорадки в темноте платил ни за что, просто за то, что жил под землёй на войне.

И всё-таки мы держались, и держались тем, чем держится человек везде, где невыносимо, — друг другом и малыми радостями, которые в норе становились огромными. Сухая циновка. Горячий рис из бездымного очага. Табак, сбережённый сухим. Байка Бая, который и одной рукой умел рассмешить так, что забывались на час и сырость, и хворь, и мёртвые. Песня вполголоса у коптилки. Эти малые вещи держали нас не хуже идеи и приказа, и я, командир, берёг их так же, как берёг оружие, потому что знал из обеих жизней: людей в невыносимом держит не великое, а малое, не лозунг, а сухая циновка и тёплый рис, и кто этого не понимает, тот теряет людей прежде всякого боя.

Мокрый сезон уходил так же, как приходил, — разом; небо однажды поднималось, вода спадала, земля начинала сохнуть и звенеть под пяткой, и мы знали, что кончилось наше время и настаёт время врага, что по подсыхающей земле снова покатятся его колонны и пойдут его бульдозеры. Каждый раз на стыке сезонов я считал — не врага, а небо: сколько ещё сухих недель даст оно ему до новых дождей, и хватит ли нам этих недель пережить то, что он за них на нас обрушит. В тот год, о котором сказ, небо дало ему довольно сухих недель. Слишком довольно. Их хватило на каток.

* * *

Мокрый сезон, что ел нас изнутри хворью и сыростью, был всё же нашим временем, и мы брали в нём то, чего не могли взять в сухое, — потому что дождь, мучивший нас под землёй, наверху мучил врага вдесятеро.

В ливни их тяжёлая сила слепла и вязла. Вертушки реже подымались в низкое мокрое небо, а без вертушек их пехота делалась тем, чем была без них, — людьми на чужой земле, не знающими её, бредущими по колено в раскисшей глине туда, куда мы их вели. Дороги их раскисали, колонны застревали, и застрявшая в грязи колонна — это пир для того, кто умеет ждать. Я учил школу любить дождь, как учил Шау любить плывун: не бороться с ним, а повернуть его повадку на службу. В мокрый сезон мы выходили чаще, били дальше, забирали инициативу, которую в сухое отдавали врагу, и к концу каждого мокрого сезона зона дышала вольнее, шире, чем к началу.