Один такой мокрый удар я помню. Их рота застряла на размытой дамбе — техника по брюхо в жиже, вертушки не идут, прикрытия с неба нет, — и просидела так полночи, ожидая, пока подсохнет или подойдёт тягач. Я подвёл к ней людей по воде, по затопленным канавам, где их секреты не сидели, потому что какой дурак сядет в секрет по горло в воде, — а мои сидели, мокрые насквозь, привычные, и подобрались на бросок. Мы ударили перед рассветом, коротко, зло, и ушли в воду прежде, чем рассвело настолько, чтоб подняться вертушкам. Они потеряли на той дамбе больше, чем за иную сухую неделю, и потеряли оттого, что дождь, наш союзник, отнял у них всё, чем они сильны, и оставил голыми на чужой земле. Дождь воевал за нас лучше иного батальона, и я был ему благодарен, как бывают благодарны союзнику, что не просит за помощь ничего, кроме терпеть его неудобства.
Но за дождь мы платили — и платили не в бою, а в госпитальной камере. В тот мокрый сезон у нас взяла лихорадка дядюшку Кана — не врага рука, не осколок, а та подземная хворь, что ест в сырости стариков вернее молодых. Он, переживший тридцать лет вскрытых снарядов, не пережил болотной горячки, и это было несправедливо той несправедливостью, какой полна война: мастер, что мог погибнуть тысячу раз красиво, у своего страшного ремесла, погиб некрасиво, в поту и бреду, от комариного укуса, от дурной воды, от сырости. Я сидел с ним, как сидел с Зоем, и он в бреду всё разбирал какой-то снаряд, шевелил прокуренными пальцами, шептал «не спеши», и ушёл, не доспорив со своим заокеанским инженером. Мастерскую принял кузнец, вынутый из лагеря, выученный Каном, — ремесло пережило мастера, как я и строил всё в той войне, чтоб ремесло переживало. Но человека ремесло не заменит, и дядюшку Кана я внёс в казну тяжело, не вещью — щепотью пороха из его мастерской, потому что вся его жизнь была этот порох, обращённый из ихнего в наш.
Так мокрый сезон давал и брал одной рукой: давал нам инициативу и победы, брал хворью лучших, кого не брал бой. Я научился не радоваться дождю чисто и не клясть его чисто — он был как сама та земля, как сама та война, разом и кормилец, и убийца, и принимать его надо было целиком, с обеими руками. Шау говорил: земля своих и кормит, и хоронит, и сердиться на неё за это — что сердиться на мать, которая родила тебя смертным. Я не сердился. Я хоронил дядюшку Кана в мокрую землю под мокрым небом и думал, что и эта земля, что взяла его хворью, его же и сберегает от врага, и что нельзя взять у неё одно, не взяв другого, и что в этом вся правда жизни в ней — и под ней.