* * *

Один мокрый сезон едва не доконал нас не врагом, а водой и голодом разом, и я узнал в нём, что есть война тяжелее боя, — война с самой землёй, что кормит и топит одной рукой.

Дожди в тот год встали раньше и злее обычного, и встали надолго, без просвета, неделями, так что и небо, и земля, и вода слились в одно мокрое месиво, в котором тонуло всё. Их каток в ту пору увяз — это было хорошо. Но увязли и мы, по-своему: вода в нижних ярусах пошла вверх и не желала спадать, рис в схронах подмок и начал гнить, тропы сети раскисли так, что связной шёл день там, где прежде шёл час, и подвоз стал, и в зоне завёлся голод — не тот, от которого мрут сразу, а тот, что подтачивает исподволь, отнимая силы прежде жизни.

Мы воевали в ту пору не с врагом — враг сам увяз, — а с водой и голодом. Вычерпывали нижние ярусы день и ночь, посменно, и вода прибывала быстрее, чем вычерпывали, и приходилось бросать нижнее и подниматься выше, тесниться, мокнуть. Делили подмокший рис по горсти, и горсть эта делалась день ото дня меньше, и я делил наравне со всеми, потому что командир, что ест больше своих в голод, перестаёт быть командиром вернее, чем трус в бою. Лечились от того, что заводится в людях в сырости и голоде, тем немногим, что было у тётушки Сау, и хоронили тех, кого голод и хворь брали прежде боя, — и хоронить их было тяжелее павших, потому что павший заплатил собой за дело, а сгоревший от голодной хвори в мокрой норе платил ни за что, просто за то, что жил под землёй в дурной год.

Я держал людей в ту пору тем же, чем под громом, — голосом, делом, малым. В голод и сырость, когда нет боя, который отвлекает, человека держит не идея, а то, чтоб не было пусто и безнадёжно: работа, пусть тяжёлая, лучше безделья, в котором лезет отчаяние; горсть горячего, пусть малая, лучше холодного; байка Бая, песня у коптилки, слово соседа. Я заполнял те мокрые недели работой и малыми радостями до краёв, не давая отчаянию щели, потому что знал из обеих жизней: людей в долгом, безбоевом, изводящем терпении держит не великое, а малое, и кто бережёт малое, тот сберегает людей, а кто ждёт, что их удержит великое, тот теряет их в сырости и тоске прежде всякого боя.

И мы пережили тот мокрый сезон, как пережили всё, — недосчитавшись нескольких, взятых голодом и хворью, но не сломавшись, не разбежавшись, не сдавшись. А когда небо поднялось и земля стала сохнуть, и враг, выбравшись из своей грязи, снова покатил на нас своё железо, — мы встретили его не обескровленными голодом, как он, должно быть, надеялся, а злыми, выстоявшими, готовыми, потому что то, что мы пережили под водой и голодом, закалило нас вернее боя. Я понял в тот год, что война в той земле — это не только бой; это, может, прежде всего терпение: терпеть воду, голод, сырость, хворь, тоску, и не сломаться, и дождаться своего часа. Бой — короток и ярок. Терпение — длинно и серо, и в нём гибнет больше, чем в бою, и выстаивает тот, кто умеет терпеть серое не хуже, чем биться в ярком. Я учил школу и этому — терпеть, беречь малое, держать людей в безбоевой тоске, — потому что знал: ту войну выиграет не самый храбрый в бою, а самый терпеливый в сером, и терпеливее всех будет тот, кто дома, кому некуда деться от своей воды и своего голода, кроме как пережить их на своей земле.