Я подслушал однажды, как дядюшка отцу говорил: «Рома, коли они не хотят, вывези Мишу в большой город, а еще лучше – в столицу». А отца гордость и стремление к совершенству заедали: «Нет, еще рано, не готов». А потом оказалось поздно. В несколько месяцев сгорел от рака. А перед смертью просил дядюшку: «Отвези Мишу в Москву, покажи Любимову. Обещаешь?» Дядя пообещал, но в Москву ехать не осмелился, тем более что и Любимова уже нет в живых. Доехал до Саратова и решил сначала попробовать в провинции. В большой театр сунуться не решился. Сначала думал: испытаю там, где попроще, а там видно будет. А тут как раз Юрганов со своими театром для самых маленьких…
– Теперь-то вы на настоящей драматической сцене, – сказал я, каюсь, фальшиво. С ним трудно было найти простой, без затей, тон. Никогда не знаешь, что его заденет и выведет из себя.
– Ты называешь это драматической сценой? – спросил он иронически.
Сам он сцену нашего театра таковой не считал. Его угнетала необходимость играть с «бездарными и бестолковыми школярами», как он выражался. Глупо, пристрастно и несправедливо, как я считаю. Почти все наши были талантливы, но у перфекциониста свой особый взгляд на талант.
Вначале Михаил был полон энтузиазма, но вскоре заскучал, захандрил и, чтобы развлечься, стал выделывать на репетициях всякие фокусы. Всегда исполненные блеска. Так в один прекрасный день Отелло вдруг перешел с шекспировского стиха на сленг.
Признаюсь, стишки сочинил я, но идея была его собственная. Причем нехитрая. Коли Отелло негр, то должен изъясняться не ямбическим пятистопным размером, а рубить грубым трущобным рэпом. Трущобность у меня, конечно, на русском не получилась, не тот язык, и стих вышел довольно гладкий, но у Михаила он звучал как у настоящего гангста-рэпера:
Ее отец Говорил не раз: «Это пипец, Полный атас». Я ему тер Про морской простор, Как я был рабом И что было потом. Она сидела рядом В простом наряде, Забыв о домашних заботах, Слушала рассказы О дальних широтах, О монстрах и людоедах И военных победах… Слушала с горящими глазами, А иногда со слезами. Я пресек это отношение И сделал ей предложение: Короче, могу Гнать эту пургу Хоть целый день, Если слушать не лень… Так и пошло, Я балаболил, а время текло, А когда я дошел до конца, Вышло так, что наши сердца Бьются в унисон. Это было как волшебный сон. Она меня полюбила За все, что со мной было. Я ее – за к байкам внимание, Плюс за сострадание. Не было ни НЛП, ни колдовства – это вранье. Вон она идет, спросите у нее.
Михаила тянуло на настоящую, большую сцену. В «Кузнечике и сверчке» ему было тесно. Он мечтал показать себя в настоящем драматическом театре, у больших. Мастер однажды проговорился, что хорошо знает Немрича, художественного руководителя областного театра, и Михаил при каждом удобном случае и без случая требовал, чтобы Кирилл Максимович устроил ему просмотр с профессиональными актерами. Мастер не соглашался, разубеждал – дескать, ничего хорошего из этой затеи не выйдет, – находил отговорки, но в конце концов сдался и пообещал, что попробует договориться…