Немрич не стал уличать меня в плагиате. Пожал плечами:
– Знаешь, как в Риме говорили: «Золото не пахнет».
– Я не про запах, а про память. Могу ли продать, зная, как дед настрадался… Память не продается.
– Ну тогда подари, – потребовал Немрич.
Это была тактическая ошибка. Продолжай мы шутливо препираться, я, вернее всего, расстался бы с часами, которыми не особо дорожил. Но тут меня заклинило.
– Не могу. Покойный дед не простит.
Отказывал из вредности, из подсознательной потребности противостоять чужому влиянию, из-за вспыхнувшего вдруг подросткового сопротивления авторитету старших, неуместного во взрослом человеке. Как ни бился Немрич, пришлось ему отступить.
Теперь настал черед Немрича кочевряжиться.
– Взяток не принимаю. Даже борзыми щенками.
Я возмутился:
– Владимир Иванович, побойтесь Бога! Где это вы взятку увидели?! Это жертва. От сердца отрываю.
– Жертва? – Немрич расцвел. – Совсем другое дело. Жертва – дело святое, сакральное.
Встретили Кузнечика в театре отвратительно, что стало свидетельством того, что у актеров нет души, как и у французов, если верить Денису Фонвизину. Но все шутки прекратились, когда Миша вышел на сцену. Репетировали «Гамлета». Миша играл не просто хорошо, а гениально. Это была последняя или предпоследняя репетиция перед генеральной, так что играли уже в костюмах. Один Кузнечик был одет как обычно – детские джинсы и толстовка, и поразительно, как он гармонично и убедительно вписался в общий рисунок. Но вот что еще более поразительно: он взаимодействовал с партнерами так, будто с самого начала репетировал вместе со всей труппой. Его разговор с Горацио – просто чудо! «Горацио, ты изо всех людей, каких я знаю, самый настоящий». Это он, Миша, был потрясающе настоящий. Искренность, задушевность, поразительная теплота в разговоре с другом, при всей условности текста, закованного в стихотворный размер. Кирилл не сомневался, что и актеры, и сам Немрич забыли, перестали замечать, какого он роста. И наконец действие дошло до эпизода с Офелией. Гамлет растягивается на траве у ног сидящей Офелии: «Леди, можно к вам на колени?»
Вероятно, это могло проскочить. Ничего не случилось бы, если б королева-мать, Митрохина, довольно-таки дрянная актриса, стерва и склочница, не захохотала. И волшебство разлетелось вдребезги. Бесталанная баба-дура заразила всех. Вслед за ней в зале захохотал Немрич. Попадали со смеху актеры на сцене. Осветители на своих заоблачных балконах. Хохотали рабочие сцены, сбежавшиеся посмотреть из-за кулис на необычного актера. Да я бы и сам рассмеялся, если б не был готов заплакать, глядя на крохотного Гамлетика, который просится на ручки к каланче Офелии. Проклятый Шекспир! Надо же было подсунуть нам такую мину-ловушку. Да и Немрич хорош. Я убежден, он намеренно выбирал именно эту сцену из-за злосчастной реплики. Не понимаю только зачем…